Благими намерениями
Шрифт:
Теперь он слышал, как детский голос молил палача:
– Господин, я не вредитель, я бежал за коровой, направившейся к замку!
Затем слышался скрип поворачиваемого колеса и ор, перекрывающий детский крик:
– Говори, выродок, как замышлял пакостить князю! Может, ты его ещё и убить задумал?!
– Мама! Папа! Спасите меня!
Но ни мама, ни папа, разумеется, мольбы о помощи не слышали. Вполне возможно, что они были где-то рядом, где из них так же выбивали признание. Новое скрежетание колеса и детский визг. Затем опять рёв палача и невразумительные ответы жертвы.
– Ну?
– Бордул захлопнул дверь, и детские крики стихли.
– Уяснил, что вы тут хуже диких зверей! Детей за что, изверг?!
– с трудом подняв голову, прошептал Мольх.
– Мне нечего плохого про себя сказать...
– Знаешь, как говорил отец нашего князя Гинеуса Второго? Он говорил, что нет человека - нет проблемы. А ещё он говорил, что смерть одного - трагедия, смерть тысяч людей - подсчёт. Придворный летописец написал мудрые слова: "Если враг не сдаётся - его уничтожают". Понял?
– Понял...
– Что ты понял?
– Понял, что шиш вам на гномьем масле!
– Всё упрямишься? Понять очевидное не хочешь? Говори, бандит, кто тебе медаль обещал? На кого работаешь?!
– рука замахнулась для нового удара. Дверь резко раскрылась и в неё не вошёл - влетел - Бартольд.
– Ну?!
– с нетерпением спросил он.
– Молчит и молчит, гадина!
– злобно сказал Бордул.
– Отойдём к столу, у нас неприятности назревают, - с этими словами они сели на стулья друг напротив друга, оставив Мольха болтаться в ошейнике, и начали о чем-то шептаться.
Бордул почесал затылок, топнул ногой:
– Не желает он ничего подписывать! Уморился я, Бартольд. Не пора ли отдать его Лукасу?
– Было бы времени навалом - хоть неделями его обрабатывай. Но времени у нас до завтрашнего вечера. Как угодно, но завтра с заходом солнца признание о его покушении на княжича должно лежать на этом столе!
– хлопнул ладонью по столу второй кромник, - Если этого не случится, нам каюк. А насчёт Лукаса пока погодим. Есть тут у меня одна идея...
– Какая?
– Оставим его на ночку в давильне-выбивальне. Там Петжко Укроп и Орих Рыжий сидят. Уж они-то и не таким языки развязывали.
– Орих, это тот псих, который думает, что миром правят хоббиты? Думаешь, справятся они, Бартольд?
– А что им остаётся? Я с ними уже имел серьёзный разговор. Сказал, делайте, что хотите, но если не заставите его до утра дать показания, то вздёрнем вас самих на виселице в самое ближайшее время. А с нами, если провалимся, сам знаешь, что будет. Признание должно быть подписано его рукой.
– Дело! Только вот, не убьют ли они его?
– И это оговорено. За его убийство их тоже вздёрнем. Он нам до признания нужен живым. Народ должен видеть, что мы не без дела сидим.
– А дальше?
– Дальше - вздёрнем всех троих, так или иначе, - наклонился над ухом собеседника Бартольд, - этого - указал на Мольха, - посередине. Надоели они уже мне. Новых наберём, есть у меня крепыши на примете.
Бордул усмехнулся, обнажив зубы.
– Конвой!
Дверь открылась, в помещение вошли три стражника.
– Отвязать, дать воды, чтобы не сдох, и на этаж ниже, в камеру к Петжко и Ориху. Руки не заковывать, пусть там порезвится малость.
***
Мольха макнули головой в ведро с водой, дали попить, чтобы немного оклемался, и повели в камеру. Изрыгая проклятья, он попытался броситься с кулаками на охрану, но был умело скручен и, сдавленно хрипящий, согнутый пополам от боли в вывернутых руках, волоком доставлен к двери. Сыскаря бесцеремонно втолкнули в маленькую, хорошо освещённую комнатушку. С трудом удержав равновесие, Панкурт выпрямился и осмотрелся. Давным-давно беленый потолок, изборождённый глубокими трещинами. Выкрашенные жёлтой краской прямо по камню стены сплошь забрызганные кровью. На стенах красовались многочисленные отпечатки хватавшихся и сползавших вниз окровавленных рук. Каменный пол был так же покрыт большими вишнёвыми пятнами. Ощутимо пахло кровью. Кое-где виднелись маленькие белые камешки. Приглядевшись, Мольх понял, что это не камешки, а выбитые человеческие зубы.
Сбоку на вделанной в стену деревянной лавке расположился толстый человек с короткими ярко-рыжими волосами. Ещё один сидел на выступе задней стены, поставив одну ногу на лавку, а другую - на перевёрнутое ведро. Второй близоруко щурился. Оба были голые по пояс, а над сидящим человеком висела большая надпись красными буквами:
"МЫ В ОТВЕТЕ ЗА ТЕХ, КОГО ПРИЩУЧИЛИ!"
В правом углу стоял стол и два стула. Вместо баланды и заплесневелого хлеба на столе лежали пышные белые булки, говяжья голень, молоко и свежие овощи. В центре стола красовалось два кувшина и маленькие глиняные кружки.
Сидевший у задней стены и лежащий на лавке одновременно уставились на Мольха, как только за ним захлопнулась дверь. Тот, который сидел, имел квадратное лицо, довольно-таки развитую мускулатуру и кучу синих рисунков по всему телу, смысл которых Мольху не был понятен. В пальцах он вертел подобие обрезка от прута. Звериная ухмылка не предвещала ничего хорошего.
Квадратнолицый встал, заткнул прут за пояс и, не спуская взгляд с Мольха, ссутулившись, стал к нему подходить вразвалочку, широко раскидывая ноги и чеканя каждый шаг. Рыжий присел на топчане, и сыскарь отметил, что это грузное тело, должно быть, весит никак не меньше семи пудов. Лицо у него было пухлое и щекастое, вместо глаз - две щёлочки.
Сыскарю захотелось провалиться в пол, или подойти к стене и слиться с ней. Или хотя бы сделаться невидимым. Лучше бы в камере были два волколака. Их действия по крайней мере понятны: убить и сожрать. Этим же нужно нечто большее. "Спокойно, Мольх, спокойно! И не такое видел!" - приказал сам себе сыщик.
– Ша! Какой фраер к нам пожаловал, - растягивая слова, сказал человек с квадратным лицом, вскидывая мизинцы и указательные пальцы на обеих руках, - Есть у нас с тобой толковище, понял, козья морда, да? Орих, харэ лепнём полировать шконку, подь сюды.