Бладшот
Шрифт:
– Позвольте, я все объясню, – сказал Хартинг, кивнув в сторону электронного микроскопа. – Будьте любезны, поместите ладонь вот сюда.
Но Бладшот слушаться не спешил: обжегшись на молоке, дуешь на воду. Он счел этих людей ненормальными, уродами, из-за необычности их протезов, из-за того, что сам чувствовал себя отнюдь не нормальным, пусть даже плохо представлял себе, что для него «нормально», а что нет. Да, называть их «уродами» было неверным, но он изо всех сил старался избежать альтернативы. Другое название – «сверхчеловек» – казалось невероятно нелепым. Но, как их ни называй,
С этими мыслями Бладшот невольно оглянулся на Кей Ти.
– Сделайте же мне одолжение, – настаивал доктор.
– Сдается мне, я только этим и занимаюсь, – отрезал Бладшот, оглядываясь по сторонам, однако лицо Кей Ти из виду стараясь не упускать. – И, похоже, не я один.
Интересно, позволят ли ему уйти, изъяви он такое желание? Он уже видел здесь уйму технических новинок. Наверняка и средств обеспечения безопасности, особенно электронных, вокруг хватает: нужно же все это богатство охранять. Однако вооруженной охраны ему на глаза пока не попадалось – ни единого часового. Очевидно, в нем здесь кровно заинтересованы, но станут ли удерживать его от ухода? И смогут ли удержать? Спокойнее на душе от этих мыслей не становилось, однако Бладшоту отчаянно хотелось выяснить, что с ним стряслось. Выяснить, кто он такой.
«А ты уверен, что хочешь это узнать?» – спросил внутренний голос. В конце концов, «останков» его никто не востребовал – что же за человек мог жить в этаком одиночестве?
Повернувшись к Хартингу и не сводя с него глаз, он сунул руку под линзы электронного микроскопа. Все, что попало под объектив, отобразилось на прикрепленном к стене мониторе. Вокруг оставленного скальпелем пореза кишмя кишели миллионы, миллиарды, целые цивилизации агрессивного вида биомеханических тварей. Микроскопически крохотных, но с первого же взгляда наводивших на мысль о военной технике.
Бладшот так и замер, вытаращив глаза.
Серебристые, многогранные графитовые панцири защищали алые мышечные волоконца рук, выполнявших сложнейшую микрохирургическую операцию: маленькие машины сшивали поврежденную кожу и плоть воедино.
– Что это за штуки? – спросил Бладшот.
– Биомеханические автоматы. Мы называем их нанитами. Они инстинктивно улучшают ваш организм, и, что самое важное, незамедлительно реагируют на серьезные травмы, восстанавливая поврежденные ткани.
В голосе Хартинга слышалась немалая гордость. Снова мальчишка с пробиркой…
Вынув ладонь из-под линз микроскопа, Бладшот уставился на нее, не в силах поверить собственным глазам. Кожа была бледна, но совершенно цела: от пореза даже следа не осталось!
– Хотите сказать, все они – у меня в крови? – спросил он.
– Нет. Они и есть ваша кровь.
С этими словами Хартинг снова повернулся к компьютерной клавиатуре и вывел на монитор какую-то видеозапись. В углу экрана возникла надпись: «ПРОЕКТ “БЛАДШОТ”».
Точно завороженный, не в силах оторвать от экрана глаз, Бладшот смотрел, как кремниевые механизмы вселяются в студенистые, амебоподобные электронные клетки раковой опухоли. Все это выглядело,
– Добившись успеха во внедрении их в отдельные системы органов, мы решились попробовать полное внедрение.
Бладшот бросил взгляд на горячий, алый, идеально круглый шрам посреди груди.
– Ну да, еще бы, – пробормотал он.
Кадр снова сменился, и на экране появилась лабораторная мышь. Поднявшись на задние лапки, зверек мелко, часто дышал. В груди его мерцал, пульсируя, неяркий алый огонек.
«Вылитый я», – подумал Бладшот.
– Подобно тому, как нашему телу требуются калории, нанитам тоже нужна своя, особая энергия. Ее обеспечивает наша лаборатория, – сообщила Кей Ти.
Эта новость Бладшоту пришлась не по вкусу: уж очень похоже на зависимость.
– Также, подобно нашему телу, чем усерднее наниты трудятся, тем больше энергии потребляют, – добавил Хартинг.
– А свет откуда? – спросил Бладшот.
– Тепловое излучение. Тепло генерируют наниты, без сна и отдыха старающиеся спасти жизнь этой мыши, – объяснил Хартинг.
«Спасти?» – мысленно усомнился Бладшот, однако все это объясняло, отчего его шрам горяч на ощупь.
Мышь на экране рухнула набок и замерла. Красный огонек в ее груди угас.
– Ту самую мышь, которая только что сдохла? – спросил Бладшот.
Хартинг призадумался.
– Надо признать, первые результаты оптимальными не назовешь, – отвечал он.
– Так, может, перемотать дальше, сразу к оптимальным? – предложил Бладшот. Происходящее нравилось ему все меньше и меньше.
– Оптимальный результат – это вы, так как теперь мы научились отслеживать уровень энергии.
– И перезаряжать пациента, когда ее уровень понижается, – добавила Кей Ти.
Необходимость в «перезарядке» тоже не внушала радужного настроения: опасения насчет зависимости подтверждались.
Бладшот придвинулся ближе к экрану. Теперь экран заполнили тучи занятых делом нанитов. Он просто не знал, что и думать, как все это воспринимать. Сравнивать было не с чем (впрочем, с материалом для сравнений у него вообще было небогато). Что же он должен чувствовать? Возмущаться учиненным над ним насилием? А может, дивиться чудесам науки? Пожалуй, Бладшот склонялся к последнему, вот только никак не мог свыкнуться с мыслью о том, что эти крохотные машинки на экране живут в его теле. Опять же – пусть точно он этого знать и не мог, но сильно подозревал: обычные люди вряд ли сочтут этакие чудеса технологически осуществимыми.
– Хотите сказать, эти-то штуки и вернули меня к жизни? – спросил он.
– Да, – ответила Кей Ти.
Выходит, он – и вправду чудовище Франкенштейна… Правда, одно из лучших, ни перед чем не останавливающихся, невероятно крутых чудовищ Франкенштейна – если, конечно, ему не соврали, но до Канзаса-то так далеко, что сомневаться в их словах причин нет. По крайней мере, до поры до времени.
– И у нас неплохо получилось! – добавил Хартинг, не упуская возможности похвастать успехом.