Битва президентов
Шрифт:
Рука Астафьева, стиснутая в кулак, резко приподнялась и плавно опустилась обратно. Удара по столу не последовало, но костяшки пальцев побелели, словно на морозе. То, что предложил поляк, являлось наихудшим вариантом для России. Когда ролик начнут прокручивать по телевидению, взбудораженной публике будет не до официальных заявлений Кремля. Даже если западные специалисты усмотрят в фильме фальшивку, они придержат свое мнение при себе, а то и нагло соврут, радуясь возможности утопить Россию в болоте. Оправданий же России и аргументов в ее пользу никто попросту не услышит. Кому нужна правда,
– Мне кажется, – произнес Астафьев настолько мягко, насколько позволяло пересохшее горло, – что не стоит накалять страсти.
– Что? – сорвался на фальцет Корчиньский. – Страсти? Вы сказали, накалять страсти? И это после того, что произошло в вашей стране? После гибели десятков невинных поляков?
– Исходя из расшифровки черных ящиков, пилоты…
– К черту ящики! К черту пилотов! У меня на руках неопровержимое доказательство того, что это был не несчастный случай, а умышленное убийство. Массовое убийство. Такое же коварное и жестокое, как тогда в Катыни.
При упоминании Катыни у Астафьева застучало в висках, а окружающая обстановка слегка расплылась перед глазами. Давление резко подскочило. Вот и надейся сохранить здоровье с помощью йоги, когда тебе, президенту великой империи, мотает нервы то какой-то шофер, то поляк.
– Параллель представляется мне неуместной, – рассудительно возразил Астафьев. – Расстрел, согласитесь, это совсем не то, что падение самолета из-за погодных условий.
– Я видел, как создавались эти погодные условия! – выкрикнул Корчиньский, нарушая все писаные и неписаные правила этикета. – Какие-то люди в военной форме вплотную приблизились к охраняемому аэропорту и напустили туману прямо перед носом садящегося самолета.
– А если я скажу вам, что все было не так? Что эту инсценировку устроили уже после крушения?
– Я отвечу вам словами великого Станиславского. Не верю! Не ве-рю!
«А ведь Станиславский, наверное, имел польское происхождение, – пронеслось в мозгу Астафьева. – Черт, какая разница? Что за чушь лезет мне в голову! Не о Станиславском сейчас думать надо, а о Корчиньском. Как переубедить его? Как заставить отказаться от затеи?»
– Почему так категорично, Мирослав? – упрекнул Астафьев. – В наше время нельзя верить ни документам, ни фотографиям, ни видеокадрам, вы знаете это лучше меня. Подделывают телеобращения Бен Ладена, монтируют кинохронику, фабрикуют указы Сталина и так далее. Когда Грузия напала на российских миротворцев в Южной Осетии…
Астафьев допустил промашку, забыв, с кем имеет дело. Услыхав про Грузию, напавшую на российских миротворцев, Корчиньский совсем взбеленился. Утихомирить его стоило немалых трудов, терпения и такта. Анатолий Дмитриевич справился с этой задачей, но когда, наконец, собеседник перестал угрожать, что бросит трубку, почувствовал себя таким усталым, будто занимался йогой сутки без перерыва.
– Вернемся к изначальной теме нашего разговора, – предложил Астафьев, сжимая и разжимая кулак, лежащий
– Ошибаетесь, господин президент, – произнес Корчиньский. – Я ничего вам не должен. Это Россия задолжала Польше. И пришло время платить по счетам.
«Это он снова про Катынь, – зло подумал Астафьев. – То, что поляки без конца у России и Украины земли отхватывали и резню там устраивали, так это ничего, это нормально. А когда их самих – они компенсации требуют».
– Давайте не будем углубляться в историю, Мирослав, – дружелюбно предложил президент, упорно продолжая именовать собеседника по имени, хотя тот давно уже перестал произносить имя Анатолий. – Давайте сосредоточимся на современности.
– Я и так на ней сосредоточен, – желчно сказал Корчиньский. – У меня погиб брат, родной брат. Моя мать лежит при смерти. Моя страна обезглавлена. И вот у меня появляется возможность поквитаться за это. Мне в руки попадает фильм, проливающий свет на самое ужасающее преступление двадцать первого века. Как, по-вашему, я должен отреагировать? Передать фильм экспертам и хранить молчание, пока не закончатся выборы?
– Даю вам честное слово президента, – медленно и торжественно заговорил Астафьев, – что никто из официального руководства России не причастен к гибели вашего брата.
– Ваше честное… – Какое-то время Корчиньский колебался, и переводчик с ужасом готовился услышать предложение засунуть президентское слово куда-нибудь подальше, но, к его облегчению, обошлось без откровенной грубости. – Ваше честное слово для меня ничего не значит. Мы живем в соседних странах, но порой мне кажется, что мы обитаем на разных планетах. Не думаю, что между нами возможно взаимопонимание и доверие. Прошу извинить за прямоту, но лучше такая правда, чем никакой.
– Это означает…
Астафьев не договорил. Корчиньский перебил его:
– Это означает, что ваши уговоры не помогут. Сразу по окончании нашего разговора я созываю пресс-конференцию и объявляю, что располагаю фильмом о том, что произошло на самом деле под Смоленском 10 апреля.
– Фильм был снят десять дней спустя. – Отбросив осторожность, Астафьев пошел напролом, торопясь успеть высказаться до того, как связь оборвется. – Мне известны заказчики и исполнители. Это чистая правда.
– И кто же они? – полюбопытствовал Корчиньский.
– Руководил операцией генерал Федеральной службы безопасности Луконин. По собственной инициативе. Цель его пряма и меркантильна. Он хотел получить за ролик деньги, много денег.
– Сумма известна?
Задав этот важный для себя вопрос, Корчиньский обратился в слух. Его тщеславная душа ликовала, но рациональная часть рассудка страдала и мучилась, сознавая, какую огромную цену пришлось уплатить за товар сомнительного происхождения.
– Нет, – неохотно ответил Астафьев. – Сумма неизвестна. Вчера генерал застрелился. Его не успели арестовать.