Битва начинается
Шрифт:
– Хорошо. Я понимаю, когда люди высказываются прямо. Мне кажется, вы не правы, и, что еще хуже, я думаю, вы вскоре поймете, что были не правы. Поэтому считайте, что приглашение остается в силе.
– Спасибо, – искренне ответил Холден.
Холден посмотрел на часы. Было пора уезжать.
– Когда вы собираетесь начать носить эту штуку постоянно?
– Пока не возникнет непосредственная необходимость, – ответил Холден. Ветер слегка усилился. Если так пойдет дальше, микрофоны на церемонии не смогут работать нормально. – Это все равно, как страховка от пожара, Руфус. Когда страхуешься, не обязательно
Барроус перезарядил пистолет. Тут он вновь улыбнулся.
– Но в случае со страховкой, Дэвид, тебе не обязательно всегда иметь при себе полис; надо просто помнить название компании, и, если что-то случится, у вас все в порядке. Но ведь, если вас прижмут к стенке, нет смысла кричать: «Беретта», так ведь?
Дэвид Холден промолчал.
Глава четырнадцатая
Элизабет Холден сидела на краешке стола Дэвида Холдена; стол был непривычно чист, наступили каникулы. Свет падал полосами через жалюзи на ее лицо и тело; дым сигареты, зажатой между указательным и средним пальцами правой руки, медленно таял в воздухе. Холдену пришло в голову, как сексуально выглядит Элизабет. На ней было черное шерстяное платье с круглым воротником и длинными рукавами; на шее было ожерелье из белого жемчуга, в ушах маленькие жемчужные серьги, на руке золотые женские часы «Ролекс», подаренные ей родителями (она одевала их лишь по особым случаям). Черные волосы были зачесаны наверх, отдельные локоны свешивались на виски и шею. Она сидела, закинув ногу на ногу, подобрав платье до бедер; наполовину сняв туфлю, она махала ногой, как будто соблазняя его.
– Ты похожа на сексапильную клиентку частного детектива в боевике, – сказал он ей, снимая туфли.
– Я сижу не дождусь, пока ты разденешься до подштанников, потом я закричу: «Насилуют!», откинусь на стуле и буду смеяться, – сказала она. – В этом есть преимущество, – начала она, сменяя тему, – когда твой муж носит только черные, коричневые и синие галстуки. Он говорит тебе принести синий костюм, и ты сразу понимаешь, какой галстук принести вместе с костюмом.
– Я думал одеть коричневый галстук. Он лучше смотрится с белыми носками, – сказал он, указывая на ноги. Он начал снимать джинсы. – Мэг с Дэйвом присмотрят за Айрин? Я помню, как она в прошлый раз появилась на церемонии вручения дипломов. Она была похожа на китайского пожарного.
– Сейчас она повзрослела. Как настоящая леди. На ней белые перчатки. И белая шляпка с прошлой Пасхи. Она выглядит прекрасно.
– Она пошла в свою мать.
– Не буду возражать против комплимента, но она больше похожа на тебя. За исключением того, что она девочка.
Холден посмотрел на Элизабет.
– Я хочу сказать, – продолжала Элизабет, – у нее тоньше черты лица, но цвет кожи, как у тебя, та же структура кости.
– Бедный ребенок.
Элизабет рассмеялась.
– Нет, она очень красива. А ты тоже. В особенности, когда разденешься до подштанников.
– Брось мне брюки.
– Может, брошу, а может, нет, – ответила она. – Как бы то ни было, сначала смени носки. Я еще немножко подержу тебя в неизвестности. – Она переложила сигарету в левую руку, взяла скомканные в комок носки и подержала его
– Посмотри так на меня еще, и мы начнем играть в другую игру. И к черту выпускной.
– Я еще подумаю, давать тебе брюки или нет. – И она лукаво улыбнулась.
– «Все обещаешь, а не делаешь», как говорят в «Бикерсонсах». – И Холден рассмеялся. Он уселся на стул в углу кабинета и начал снимать носки.
– Речь готова, Дзвид?
– Почти. Ты меня знаешь. Заметки есть, скажем.
– На вечеринке у Аннет Барроус будет неплохо.
– Да, поразвлекаемся.
– Ну как, вы с Барроусом постреляли, ощутили себя мужчинами? Было хорошо?
– Ощутить себя мужчиной всегда приятно, – категорично ответил Холден.
– Да? А мне продемонстрируешь?
Холден встал, носки он так и не снял, подошел к ней, обнял. Он крепко поцеловал ее, почувствовал, как ее руки гладят его волосы. Элизабет прошептала:
– А если прямо сейчас войдет ректор Путнэм?
– Или Хэмфри Ходжес.
– Ну нет, уж с ним-то точно случится удар, – рассмеялась она. Он вновь поцеловал ее. Она шлепнула его чуть ниже спины. Он обхватил ее и на этот раз поцеловал еще крепче.
– Сейчас, пожалуй, мне придется отдать тебе брюки, – и она бросила взгляд на его пах. Ему не надо было смотреть туда, чтобы понять, что она имеет в виду. Он взял брюки, надел, застегнул «молнию» наполовину и начал одевать рубашку.
– Когда приедем домой, давай закажем пиццу, а детей отправим смотреть телевизор, идет?
– Может, откроем шампанское? – спросил Холден.
Казалось, она секунду раздумывала, потом ответила:
– Конечно! Почему нет?
– Договорились.
Он подтянул галстук, но не до конца. Иногда ему казалось, что главная причина, по которой он ушел из флота, – это нежелание носить туго затянутый галстук…
Ярко светило солнце; ветер почти утих.
Ректор Путнэм объявил речь Холдена, Дэвид встал. Путнэм пожал ему руку, подмигнул и, прикрыв рукой микрофон, приглушенным голосом произнес:
– Я знаю, о чем вы собираетесь говорить, Дэвид. Для этого нам не обязательно было приглашать Милтона Брауна. Режьте; выдайте им все.
Буквально онемев, Холден в упор уставился на Путнэма.
Путнэм выпустил его руку.
Стоя перед микрофоном, Холден полез в карман за тезисами своей речи, потом вдруг понял, что они не понадобятся. Он начал речь со слов благодарности присутствующим почетным гостям, затем продолжил:
– Для меня явилось неожиданной честью приглашение произнести сегодняшнюю речь. Очень многие из тех, кто получает сегодня диплом, в будущем станут признанными лидерами в избранных ими профессиях.
Мне, человеку, привыкшему к безусловному вниманию студенческой аудитории, трудно выступать перед столь достойным собранием, где любой из присутствующих может зевнуть от скуки либо, при нежелании слушать, просто уйти. Тем не менее, я не могу не воспользоваться предоставившейся мне возможностью высказаться. В своей речи представитель выпускников затронул важную проблему: понять то, что произошло раньше, чтобы быть готовыми к завтрашнему дню. Но еще более важным аспектом данной проблемы является следующее: понять, что творится сейчас, для того, чтобы выжить завтра.