Бите-дритте, фрау мадам

Гарина Дия

– Напоминаю, стрелять только после моей команды, – обратился историк к замершим у противоположных стен дуэлянтам. – Когда я скажу „Сходитесь“, можете сразу стрелять. А можете идти к барьеру и стрелять в любой удобный момент. После промаха, вы все равно должны выйти к барьеру. Можете прикрываться пистолетом, поворачиваться боком, уменьшая площадь поражения. Барьер – вон те ящики. Понятно?

И в ответ на двойное „да“:

– Сходитесь!

Я замерла, застыла ледяной статуей, сквозь радужные линзы слез наблюдая, как Виталий с Павлом, подняв пистолеты, медленно двинулись навстречу друг другу. Ма-ма-а-а!

Тихий

скрип, донесшийся откуда-то справа, заставил меня непроизвольно повернуть голову. Здесь скрипеть ничему не положено. Откуда же этот непонятно почему леденящий душу скрип?

Не будь мой рот заклеен скотчем, неизвестно какими судьбами оказавшийся в кармане Немова, он давно бы уже раскрылся от удивления. Одна из здоровенных картин, медленно поворачивалась, пропуская в бункер высокого человека. Мои привыкшие к темноте глаза различили белизну коротко стриженых волос, неяркий огонек фонарика и пистолет, выплясывавший в старческой руке нервное „ча-ча-ча“. Человек надсадно дышал, как будто только что пробежал марафон, но двигался уверенно, даже как-то по-хозяйски.

Почему-то я сразу поняла, кто вернулся за своими сокровищами и замычала так, как еще ни разу до этого не мычала. Куда там! Поглощенные дуэлью мужчины не соизволили даже повернуться в мою сторону. Зато это сделал пришелец. Три секунды у него ушло на то, чтобы осветить меня своим крошечным фонариком и оказаться совсем рядом. Он присел на корточки и, ткнув пистолетом мне в бок, с едва уловимым акцентом прошипел:

– Замолчи!

И, конечно же, добился противоположного результата. Я взвыла, раненной тигрицей, попыталась выбить пистолет, за что и получила удар рукояткой в висок. Все поплыло перед глазами, в ушах заметался колокольный звон, и какое-то время меня не было в бункере. А когда я вернулась, то поняла, что худа без добра все-таки не бывает.

Первым неладное почувствовал Павел. Он остановился и, повернувшись в мою сторону, вгляделся в темноту. Удивленный его поведением, Немов тоже остановился и прислушался. Тогда я попыталась придать своему мычанию некую осмысленность. Три коротких м-м-м, сменили три длинных, но закончить общепринятый сигнал бедствия SOS мне не позволил почтенный немецкий коммерсант, вторично впечатав рукоять пистолета в мой раскалывающийся от боли висок.

Когда мне удалось очнуться в следующий раз, диспозиция несколько изменилась. Уставившийся в потолок фонарь скупо освещал будто-то вымерший бункер, по которому металось эхо недавнего выстрела.

– Бросьте оружие! – скомандовал господин Зольден, чуть дрожащим голосом. – И выходите на свет. Все! Иначе я прострелю ей голову.

Я знала, что все участники дуэли спрятались за ящиками, чувствовала буравящие темноту взгляды Павла и Виталия. Нет, они не станут стрелять. Мы находились в самом темном углу и были практически неразличимы, а стрелять на звук при таком эхе, слишком большой риск. Разумеется для меня.

Выходите! – повторил немец и выстрелил.

Неожиданная боль обожгла бок и я, не удержавшись, застонала.

– Следующей пулей я раздроблю ей колено, – пообещал господин Зольден, – Потом еще одно. Лучше выходите. С поднятыми руками. Все.

И чтобы вы думали? Они вышли! „Идиоты! – хотелось закричать мне. – Теперь у нас не осталось ни единого шанса! Он же сейчас всех вас… Потом меня…“

– Дядюшка Отто! – Егоровна возникла в трех

метрах справа от нас так неожиданно, что растерялась не только я. Низенький темный силуэт медленно приближался, а старушечий голосок журчал, как ласковый ручей. – Ты вернулся, долгожданный мой. Я так долго тебя ждала. Теперь можно и умереть. Что же ты молчишь, дядюшка Отто? Неужели не узнал свою верную Стефанию?

К тому времени, как штандартенфюрер СС Отто Краузе навел пистолет на бабу Степу, она уже подошла к нему почти вплотную. И прежде, чем обескураженный неожиданной встречей немец успел выстрелить, очень грамотно провела прием, который мы с ней полночи разучивали на поляне у музея. Выстрел все-таки прогремел, но пуля ушла в потолок, осыпав нас острым каменным крошевом. А на второй у господина Краузе просто не хватило времени. Павел был уже рядом, и заломил ему руку так, что хрустнули старческие кости. Дядюшка Отто тонко вскрикнул и обмяк, но ни единого червячка жалости в моей душе не шевельнулось.

Пока эсэсовца вязали снятыми с меня веревками, баба Степа перетягивала мне оцарапанный пулей бок полосами, оторванными от ее длинной юбки. А я, пользуясь тем, что печать с моих уст была снята, без устали докладывала своим женихам все, что о них думаю. Они же делали вид, будто мои слова не имеют к ним никакого отношения, и сосредоточенно обсуждали с Зацепиным и Панфиловым произошедший инцидент.

– Запасной выход! – восхищался историк. – Как же я не догадался его поискать! Ведь это же элементарно… Теперь мы можем не ждать сутки…

– И сразу отвезем тебя в больницу, – закончил за друга Панфилов.

– А этого, – Павел пнул ногой приходящего в себя Краузе, – в „контору“.

– Нет! Он мой! – ненависть, прозвучавшая в голосе Егоровны, заставила меня содрогнуться. Разумеется я не испытывала к садисту-гестаповцу никакого сочувствия, но…

– В каком смысле? – смущенно откашлялся Зацепин.

– Хочу видеть, как он умирает, извиваясь раздавленным червяком. Хочу выжечь ему глаза, вырезать сердце, в котором нет ничего людского. Я ждала этот день шестьдесят пять лет и дождалась. Вы идите, касатики, а меня с ним оставьте. Я хочу крики его слушать. Долго-долго. Пока господь не сжалится над ним и не отправит в ад на муки вечные. Потому, что даже там не придумают такого, что сделаю с ним я. За все, что сделал он.

– Баба Степа… – начала я.

– Молчи, Валерьевна. Сейчас мой черед говорить. Я столько лет молчала, что сама почти забыла. Как будто это было не со мной. Ан нет, со мной, – она помолчала, собираясь с силами. – Когда в Ухабов пришли немцы мне было девятнадцать. И комсомольское подполье приказало мне поступить на службу к фашистам. Потому что я отлично знала немецкий язык, а немцы об этом не знали. Сначала я в комендатуре работала. Потом меня увидел штандартенфюрер Краузе. Он сказал, что я напоминаю ему родную сестру, и сделал личным секретарем. Какая ему нужда была в секретаре, который не знал бы немецкого, не ведаю. Наверное, ему просто хотелось, чтобы про его любовь к мальчикам говорили как можно меньше. Он таскал меня за собой повсюду. В рестораны, в застенки, на казни. А по вечерам читал Шиллера вслух по-русски. Я не могла спать. Даже во сне я слышала, как они кричали. Но я как заклинание твердила, что так надо. Что это моя война, что так я помогаю своей Родине громить проклятых фашистов.