Битая ставка
Шрифт:
— Ох, боже мой,— вздохнула Марфа.— И чего они лезут на нас? Чего им, супостатам, надобно? Ведь погонят их, а, дочка, погонят с русской земли? Младшенький мой, Юрка, как-то вслух читал мне, как французский царь Наполеон — давно уже это было — зарился на нашу Москву, а что вышло? На Россию маршем да с бубнами шли, а понюхали дыму в Москве, да и назад беспортошными вернулись. Всю дорогу костьми вражьими обозначили. Так, чует мое сердце, и с Гитлером, кобелем нечесаным, будет.
Слушала Ольга рассуждения Кононовой и думала свое.
— Ну будем спать, доченька,— прервала
— Да, я тоже думаю, что пора! Спокойной ночи, Марфа Степановна.
И обе замолчали.
Стояла тихая южная ночь. Месяц, поднявшись ввысь, щедро освещал землю. Пробиваясь через небольшое окошко, заставленное цветами, он вырисовывал на выбеленных стенах причудливые узоры. Где-то близко перекликались часовые, вдали заливисто лаяла собака. А на соседней улице еле-еле прослушивался гомон девичьих и мужских голосов. Негромко наигрывала гармонь: это кто-то из красноармейцев перед уходом растянул меха. Какая-то из самых бойких девчат пыталась было затянуть песню, но, не получив поддержки, умолкла. А через некоторое время гомон совсем стих.
Ольга лежала тихо, с открытыми глазами, слышала ровное дыхание натрудившейся за длинный летний день Марфы Степановны и, как бы подытоживая пережитое сегодня, думала: «Все идет пока хорошо. Только бы мне сюда Коробова перевести да не пропустить чего-либо важного в действиях постояльцев, а остальное пока все идет по плану».
С рассветом Ольга была уже на ногах. Надо было кое-что для себя сделать и не прозевать, когда постояльцы проснутся, чтобы снова при них, особенно при «интенданте», вернуться к разговору о перемещении сюда «комбата».
Часам к восьми все поднялись и были готовы к завтраку. Марфа Степановна уже вернулась с фермы, подоила и свою корову, процедила молоко. Разлив его по крынкам, унесла, кроме одной самой большой, в погреб. На плите летней кухни стояла сваренная молодая картошка, а на столе лежал пучок зеленого луку. Расселись, начали завтрак. Постояльцы открыли и поставили на стол несколько банок мясных консервов, пригласив женщин отведать «красноармейского пайка». Но те от приглашения вежливо отказались. Почему не стала есть Марфа — трудно сказать. Видимо, по той же причине, что и Ольга. А она, посмотрев на банки без этикеток, подумала: «Фрицевские небось...»
— Спасибо, кушайте сами, мужчинам надо мясо есть, чтоб сила была,— молвила Марфа,— мы вот с Олей картошкой с молочком позавтракаем.— Вспомнив о разговоре с Ольгой, добавила: — Смотрю я на дивчину, уж больно устала она со своим комбатом. Не дело это — всю ночь туда-сюда бегать. Думаю, что надо его к нам перенести, так ей сподручнее будет.
Интендант переглянулся со старшиной и, не торопясь, как бы продумывая каждое слово, ответил:
— Ну что ж? Свои люди — потеснимся. Переводи, медицина, своего комбата, если он вас не стеснит.
— Ну что вы, Павел Борисович!— обрадовалась Ольга.— Я его положу на свою лежанку, а сама к Марфе Степановне переберусь, кровать у нее широкая.
— Как хотите,— сказал Вальков.— Мы все равно скоро уезжать собираемся.
«Когда?»— чуть
Переселение «раненого» много времени не заняло. Два красноармейца перенесли его на носилках и стали укладывать на заранее подготовленную кровать. Но тут случилось непредвиденное.
Марфа Степановна с гневом и обидой посмотрела на Ольгу, а затем на красноармейцев и выпалила:
— Вы что же это, голубчики, раненого командира на твердую постель-то ложите? Я что же, аль барыня какая, что буду спать на мягкой постели, а раненый на твердой лежанке? Кладите его на мою постель!
— Нельзя ему на мягком лежать, понимаете, тетя Марфа, нельзя,— убеждала ее Ольга.— Рана у него на груди, поэтому ему надо лежать на ровном, чтобы постель не прогибалась. В таком положении он быстрее начнет поправляться, и рана затянется. Если вы уж так настаиваете,— продолжала она для убедительности,— то как только он начнет поправляться, тогда и перенесем его.
Марфа согласилась:
— Тогда другое дело. Я ведь в этом, девонька, не очень разбираюсь. Но хотя бы подушку положите мою большую.
Все это, не вмешиваясь, наблюдал стоя в дверном проеме старшина. Остальные после завтрака ушли, пообещав к ужину вернуться.
Через некоторое время к дому, через окно в комнату красноармейцы подтянули провода, укрепленные на высоких деревянных шестах. На стол пристроили большой зеленый ящик — полевой телефон — и подключили его. Один из пожилых красноармейцев-телефонистов покрутил ручку телефона и, назвавшись «первым», сказал кому-то в трубку:
— Телефон комбату установлен, но включай только по крайней надобности, не беспокой по пустякам,— и положил трубку.
— Товарищ комбат, телефон установлен. Разрешите идти?
— Иди, иди, спасибо тебе. Да передай младшему лейтенанту Бодыкову: занятия и тренировки не прекращать, продолжать, как мною утверждено.
— Есть, товарищ комбат, все передам. До свидания! Желаем выздоравливать.
В день переселения в квартиру «раненого комбата» Вальков и один из его сообщников вернулись домой не к вечеру, как обещали, а поздно ночью. Наспех поужинали и, сославшись на усталость, отправились спать. Хозяйка, пожелав им спокойной ночи, вышла. Но за стеной не спали, оттуда доносился невнятный гул приглушенного говора. К сожалению, толстая перегородка не позволяла расслышать Коробову, о чем там шла речь.
А речь шла об очень важном. «Интендант» сообщил, что в ближайшие дни они отсюда должны перебраться ближе к «делу».
— Скоро начнется,— сказал он,— поэтому мы должны перебазироваться к линии фронта. На наших точках все для действий готово, будет о чем доложить. На днях к нам прибудет помощь — 3юйд-113. Если без меня кто сюда явится с этим паролем — принять. Все подсчитали, что здесь размещено?— обратился он к старшине.
— Все точно.
«Старшина» Ситько, мрачноватый неразговорчивый украинец из западников, был наделен особыми полномочиями. И Вальков это понял с самого начала. Еще в первый день, когда тот сказал: