Биоген
Шрифт:
– «Ад и рай – не круги во дворце мирозданья, ад и рай – это две половины души».
Сократ (вынимая из кармана халата глиняные пиалы):
– «Вселенная сулит не вечность нам, а крах. Грех упустить любовь и чашу на пирах!» [121] .
В этот момент раздается грохот входной двери, и трибуну формирующегося лидерства захватывает рогатый незнакомец в черном, с пробитым верхом, котелке, из которого торчит рог.
– «Единорог!» – мелькает у меня первая ошибочная мысль.
121
Омар
Выхватив у растерявшегося Сократа микрофон, незнакомец безапелляционно заявляет:
– Ну, раз уж вы заговорили здесь про ад, у меня возник закономерный вопрос: а где храмы, посвященные Дьяволу?.. Имейте совесть, господа! Где скопление храмов, учитывая количество грешников, посвященных владыке подземелья, в которых можно было бы попросить о снисхождении к попавшим в его царство отцам, дедам, прадедам и всей остальной грешной родне, а заодно и к героям прошедших и приближающихся войн, которых теперь жарит, парит, томит и фарширует шеф-повар главной катакомбы мира.
Я открываю от изумления рот:
– Ха це хую? [122] – вылетает из него.
Но самозванец продолжает гнуть свою линию:
– Какой смысл ходить молиться в церковь за ту часть родственников и друзей, что релаксируют в раю? Вы бы еще помолились за арабских шейхов, на которых свалилась такая громадина американской «полиграфии», что они теперь не знают, куда ее девать и во что трансформировать, – в отличие от шейха вашего, на которого американских «фантов» обрушилось еще больше! А? – обращается ко мне пришелец.
122
Ха це хую (чечен.) – Как тебя зовут?
– Ага, – соглашаюсь я с его доводами.
– Знаешь, сколько за последние тринадцать лет в вашу страну притекло нефтегазодолларов?
– Много, – предполагаю я.
– Не много, а больше, чем за весь двадцатый век в Союз Советских Социалистических Республик!
– Да ну? – раздуваюсь я от удивления.
– А знаешь, откуда вы качаете эти нефтедоллары? – приближает он ко мне харю.
– Откуда?
– Из-под земли!
– Верно, – соглашаюсь я, ругая себя за несообразительность.
– А бачишь, чьи кладовые там находятся? – переходит он на шепот.
– Где? – ухожу я в несознанку.
– Под землей!
– Догадываюсь… – отвечаю я упавшим голосом.
– Теперь ты понимаешь, кого вы грабите?
– Да, – выдыхаю я и опускаю смиренно взгляд.
– А хочешь, я скажу тебе, когда он вас за это простит?
– Когда? – трепещу я, словно вор.
– «Никогда, о nevermore!» [123] – каркает в ответ чужеземец, сверкнув вороным глазом в душу, и тут же переключается на оператора:
123
Никогда, о nevermore! (никогда, о никогда) – строка из знаменитого стихотворения Эдгара По «Ворон» (пер. Н. Зенкевича).
– Но я не об этом Дьяволе говорил. Да и не о нем в принципе. А о тех, кто пугает своих современников перерождением…
Выступающий рогоносец делает паузу, давая нам возможность осмыслить будущую
– Это неправда! Перерождения в вашей религии нет! Не было! И не будет! Поэтому бояться здесь нечего – умрете раз и навсегда!
Гость в котелке обводит хищным взглядом студию и со злорадством добавляет:
– Второй раз вы не попадете сюда ни за какие коврижки! Но вот позаботиться о тех, кому хреново, и попросить Сатану облегчить участь ваших близких, с которыми, вполне возможно, скоро предстоит встретиться и вам, было бы не только гуманно, но и логично! Ведь, как известно, те, кто совершил смертный грех (не думал, что грехи бывают еще и бессмертные, – хохочет рогатый черт), – и не покаялся, попадает в ад уже навсегда! Это вам расскажет любой церковный клерк, – сверлит меня взором верзила.
– Верю, – поддакиваю я.
– К примеру: на войне убивают так быстро, как только могут. И делают это до тех пор, пока одни убийцы не убьют других. А раскаяться нет ни времени, ни возможности, ни желания. Так вот, у Христа отношение к нераскаявшимся такое же, как и у ваших президентов к оппозиции.
– Какое же? – осмеливаюсь я задать нескромный вопрос.
– Не покаялся, не попросил прощения – в ад! – оглушает меня басом гость. – Ни верховный суд государства, ни божественный – небес ничего тебе не простят, если ты не встал на колени и не склонил голову! Помнишь, как в детстве?
– Как? – восклицаю я, пытаясь освежить в голове детство.
– Пока прощения не попросишь, гулять на волю не пойдешь! Носом в угол шагом марш! Ать-два, ать-два! Там темно, как в аду, – смеется верзила, потирая копыта. – И потом доказывай у Дьявола на суде, что у тебя не было на это времени или ты все запамятовал.
– Бесполезно, – соглашаюсь я.
– Память нужна, чтобы помнить истину! А истина заключается в том, что только живой может думать о смерти… Думайте о ней чаще, потому что жизнь – это длинный забег на короткое расстояние! – подкалывает он меня. – Усек?
– Усек, – усекаю я.
– А раз усек, тогда объясни мне: что за проблема с логикой у этого человечества?
– Никаких проблем, – пытаюсь я отбрехаться и спасти мир. Но верзила стоит на своем.
– Сначала оно убивает само себя из-за права называться фашистами, коммунистами, демократами, арийцами, славянами, китайцами, арабами, евреями, христианами, мусульманами… А в промежутках между войнами молится за тех, кто блаженствует в раю?.. Блаженствует? – направляет на меня левый вопросительный глаз, собеседник.
– Не в курсе, – искренне открещиваюсь я.
– Или еще лучше: пытаетесь договориться с Богом о замене родственникам в аду чугунных сковородок на тефлоновые, передавая Всевышнему скромные взятки в виде молитв, притом что Тот последний раз заглядывал в ад две тысячи лет тому назад, когда послал с ревизией сына [124] проверить, жива ли еще скотина! – направляет на меня выпирающий рог гость.
– Непорядок! – отчеканиваю я по-солдатски, уклоняясь, как тореадор во время корриды, в сторону.
124
Согласно догмату, после распятия Иисус спустился в ад, освободил заключенные там души и вывел из ада всех ветхозаветных праведников, включая Адама и Еву.