Библия и Вавилон
Шрифт:
Но ведь так и должно было быть, что силы и формы проявления живых божеств, даже если бы они все олицетворялись отдельно, соответствовали живым божествам. И таким образом ассиро–вавилонские божества по своим свойствам ни в чём не отличались от Иеговы, бога израиля. И они — всемогущие, всеведующие, вездесущие существа; и они творят всё, что хотят, на небе и на земле, «на морях и во всех безднах» (Пс. CXXXIV, 6). Перед Иеговой горы тают, как воск, и точно также одно слово вавилонских богов сравнивает горы с землёй. Мардук приказывает, и всё делается по его слову и, как пророк Наум говорит о гневных, всесильных словах Иеговы: «запретит он морю — и оно высыхает, и все реки иссыхают; вянет Васан и Кармил и блёкнет цвет на Ливане», точно так же читаем мы в одном псалме, обращённом к Мардуку:
Твоё слово — огромная сеть раскинутая над небом и землёй!Пронесётся оно над морем — и море отступает перед ним;Пронесётся оно над лугами — и луга стонут;Пронесётся оно над течением Евфрата — и омрачается русло реки.Вавилонские боги также говорят с людьми, особенно с избранными пророками и ясновидцами, и их слова
Человек с самого вступления своего в жизнь и до смерти вполне зависит от милости богов, и он должен поэтому жить в смирении. Радостно приветствуемый родителями, как милостивый подарок богов, мальчик или девочка проходит с помощью бога свой жизненный путь. Как у Иова говорится (XIV, 6 — ?): «Отвратишь от человека взор твой, и он погиб», точно так же читаем мы в клинообразных надписях: «Если ты смотришь, богиня, милостиво на человека — жив этот человек (К. 10106) или: «Куда ты смотришь милостиво, там оживают умершие, выздоравливают больные; всё несправедливое делается справедливым под твоим взглядом». И лучшее пожелание, которое уходящий вавилонский жрец мог сделать больному или вообще страждущему (и которое он обыкновенно делал), совершенно сходно со словами псалма, с которыми Иисус на кресте закрыл глаза: «В руки Твои предаю дух мой» (Пс. XXX, 6). Как мы видим, религиозно–нравственное чувство вавилонского народа не страдало от политеистического характера его веры. Более того, если мы справимся в сочинениях благородных и серьёзных писателей обоих народов, мы найдём у них ещё далее идущее сходство. Даже в отношении значения жертвоприношения, этой присущей и религии Иеговы языческой черты, мы встречаем замечательную аналогию.
Справедливо считают высоким вдохновением израильских пророков, когда Осия влагает в уста Иеговы слова: «Милости хочу, а не жертвы и боговедения более, нежели всесожжения» (Осия 6, 6) или когда составитель L–го псалма, во 2–м столетии до Р. Хр., один из участников создания израильской религии в полном смысле слова, заставляет Бога отречься от официального культа жертвоприношений и прославляет, как любимейшую Богом жертву, молитвы, содержащие благодарность или мольбы. Но даже и для этих глубоких и вечно ценных мыслей мы находим аналоги в Вавилоне:
Ежедневно молись твоему Богу,Чистота речи есть лучшая жертва;К твоему Богу ты должен обращаться в чистоте,Это самое достойное БогаНа уста просится вопрос: если этика и религиозность вавилонян столь чиста и симпатична, как вообще следует понимать и объяснять их политеистическое мировоззрение?
Не совсем легко ясно представить себе вавилонское понятие о божестве на основании религиозных представлений сумерийцев, воспринятых переселившимися семитами в качестве одной из основ сумерийской культуры, и получивших дальнейшее распространение в более или менее чистом виде. Но при помощи памятников клинообразного письма можно составить себе следующую картину.
Внизу, в самой южной части вавилонской равнины, где обе реки через глухие леса высоких тростников стремятся к морю, в глубокой древности создал себе сумерийский народ в суровой смелой борьбе с наводнениями, палящими лучами солнца и многими другими препятствиями человеческие условия существования, занялся земледелием и скотоводством и, добиваясь благосостояния отдельных лиц при помощи планомерной совместной работы многих, сделался пионером человеческой культуры и цивилизации. Но как ни был мал мир, в котором человек в поте лица своего обрабатывал поля, разводил растения и пас скот, всё же, подчинённый видимому господству незримых, непостижимых сверчеловеческих, т. е. божественных сил, он был полон тайн и захватывающих впечатлений. Между необозримым, глубоким, никогда не знающим покоя морем и течением рек–близнецов, приносящих то благосостояние, то гибель, как остров, лежало пространство земли, насыщенной влагой и неистощимо плодордной, сторицей вознаграждавшей труды человека щедрыми дарами своими, — злаками, пальмами и всякими плодами. Над морем и сушей высился бесконечно–далёкий небесный свод с его бесчисленными чудесами. Каждое утро вавилоняне радостно встречали величественное появление огненного шара–солнца из небесных ворот, а вечером, когда таинственная ночь спускалась над людскими жилищами, на тёмном фоне неба пред их взорами сверкали бесчисленные сонмы золотых звёзд и ярких созвездий.
Их очарованные взоры приковывало к себе движение каждого дивно–блестящего светила, в особенности же той звезды с мягким светом, следующей, как верная неразлучная сестра за солнцем при его восходе и закате — богини Истар, вечером зовущей на покой в объятия любви, а утром пробуждающей людей на новую жизненную борьбу. С новой и новой благодарностью поклонялись они, как покровительнице, другу и советнице, луне, обращающейся к людям через точно определённое время то своим серпом, то круглой, сияющей диадемой, между тем как край её сотканной из света одежды трепетно касается лугов и вод. Все эти явления, а также всевозможные разрушительные силы, как, например, незаметно подкрадывающиеся и внезапно разражающиеся эпидемии и с страшной, беспощадной силой несущиеся из пустыни ураганы, застилающие мглой даже ясное небо, возбуждали в человеке трепет пред божеством. Всюду видел и чувствовал человек божественные силы, действия и откровения: — в выси небес, на земле и под землёй, в огне, в реках, в волнующейся ниве. В каждом человеке видели провление божественной силы и верили в присутствие в нём божества. Всё открыто посвящённым
Есть много указаний на то, что, подобно греческим и римским философам, великие мыслители Вавилона были близки к мысли за множеством отдельных богов видеть отвлечённое единое божество. Однако мы не могли бы привести ни одного свидетельства в подтверждение этого, свидетельства, могущего доказать это, а тем более сходство богопочитания вавилонян с монотеизмом семитов. В этом пункте Библия и религия Вавилона всегда будут различаться друг от друга, хотя и здесь допустима одна параллель — параллель человеческого несовершенства, от которого несвободна и религия семитов и израильтян.
Однообразно простирается, насколько видит взор, суровая, оцепенелая, мёртвая пустыня (рис. 43), и столь же однообразно проходит жизнь кочевника. Нет ни посева, ни жатвы, и потому кочевник не знает полной смысла радости, доставляемой драгоценными дарами земли, а превратности вечной кочевой жизни не позволяют ему пытливо вдумываться в чудеса звёздного неба. Вся жизнь проходит в борьбе за колодцы и пастбища; победителем из этой борьбы можно выйти только при тесном, полном единения племени и строгой военной организации членов его, с безпрекословным подчинением власти одного вождя. Семито–вавилонская пословица гласит: «мужчина — тень бога; раб — тень мужчины; а царь — подобие Бога». Неизвестно, насколько содействовала образованию религии семитов природа пустыни и жизнь в ней, а также объединение кочевых родов под властью одного вождя, но во всяком случае семиты–кочевники в Эль или Боге видели единого и единственного творца неба и земли; к Нему, как к «цели», обращали они свои взоры и сердца и простирали с мольбой руки, считая его владыкой вселенной, остающимся, в противоположность смертным, неизменным из рода в род. Это поистине возвышенное и строгое воззрение на бога человеческий ум скоро превратил в смутное и неясное. Как сумерийцы расчленили божество на отдельные проявления божественной силы и мудрости и забыли единый общий их первоисточник, так и семиты из единого Бога вселенной создали племенных и народных богов. Бога вселенной они низвели в тесные рамки своей бедной обособленной жизни, полной племенной розни и боевых утех, и, дав ему особое имя, взятое из своего языка, обратили в своего личного, специального бога, а себя — в народ и достояние его.
От такого партикуляристического воззрения на Бога не могли скоро и вполне освободиться даже великие пророки Израиля и Иудеи. Как араб не может понять, что его Аллах, — единый всемогущий творец вселенной, о котором проповедовал Магомет, есть тот же Иегова, единый всемогущий творец, поклонение которому сохранил в своём народе Моисей, так израильтяне со времени предков почитали единого Бога под именем Иеговы, моавитяне — под именем Хамоса, аммонитяне — под именем Молоха (Милькома), т. е. повелителя, но все они признавали существование отдельных племенных богов. Это подтверждает даже Ветхий Завет. Всем известно прекрасное место книги Руфь, где золовка Руфи Орфа, по желанию Ноемини, уходит обратно «к народу своему и к своим богам» (Руфь, I, 15), между тем как Руфь говорит своей свекрови «Народ твой будет моим народом, и твой Бог — моим Богом» (ст. 16). Так говорит простая народная вера, так же говорят историки и пророки, неоднократно называющие моавитян народом Хамоса (Числ XXI, 29; Иер. XLVIII, 46), как израиль — народом Иеговы. А так как мы не имеем никакого основания предполагать, что Хамос не почитался, как Иегова или всевышний Бог Мельхиседека (Бытие XIV, 18), единым творцом вселенной, или что нравственно–религиозная жизнь моавитян стояла на низшем уровне сравнительно с израильтянами, то название «мерзость» (3 Царств XI, 7), даваемое национальному Богу их и аммонитян, можно объяснить только проявлением политических страстей.