Библиотекарь
Шрифт:
Ямбых, по счастью, опередил мое нескладное вранье:
– Ладно, даю вам два дня. Но не больше.
Он записал адрес Возгляковых и простился, пообещав навестить нас.
ЗАСЫПАЛИСЬ
Потянулись тревожные дни. Хоть мы и бодрились, настроение было подавленное. Дела наши шли все хуже и хуже, точно со смертью Оглоблина кто-то поставил на широнинской читальне большой чугунный крест.
Конечно, все понимали, почему Совет принял против нас столь крутые меры. Там не просто знали о тайной помощи Буркина, а предвидели
Никто не говорил о карантине. Наоборот, мы старались представить наше заключение каникулами на загородной даче.
Хутор Возгляковых находился километрах в двух от ближайшего села. Кругом стояла тишина, лишь по краям простроченная цокотом далеких электричек.
Небольшой дом оказался гостеприимным пристанищем. В двух комнатах разместились сами сестры, Маргарита Тихоновна и Таня. Анна украдкой шепнула, что отведет мне и Тане отдельную каморку под крышей, но я, честно говоря, постеснялся такого открытого сожительства – это выглядело слишком вызывающе. Эту каморку мы отдали Вырину – там был жесткий топчан, как раз подходящий его больной спине, а кушетку снесли в сени, где расположился Тимофей Степанович. Там же нашлось место раскладушке – на ней спал Марат Андреевич.
Кручина, Иевлев и Сухарев ночевали в бане, я и Луцис – на сеновале. Анна выдала нам ватники и старое драповое пальто покойной Марии Антоновны – ночи уже были студеными.
Хозяйство Возгляковых было обветшалым и требовало ремонта, так что работы хватило всем. Мы укрепили сваи в навесе для мотоцикла, переложили на крыше шифер, починили крыльцо, выкрасили ставни, подправили забор, а в бане выпревшие полки заменили новыми.
Когда-то Возгляковы держали двух коров. После смерти Марии Антоновны скотину продали. Из дворовой живности, не считая собак, имелись только необременительные куры. Бывший коровник мы преобразовали в дровяной склад, а Иевлев и Луцис за пару дней набили его дровами под самую крышу. Таня и сестры выбелили погреб, а Маргарита Тихоновна наварила в большом медном тазу сливового повидла.
К концу недели в доме все было переделано. Оставался один досуг. По вечерам читальня разбивалась на компании по интересам. Тимофей Степанович чинно выуживал из холщового мешочка крошечные бочонки, звучно называя номера, а Маргарита Тихоновна, Анна, Светлана и Вероника покрывали пуговицами совпадающие цифры на картонках лото. За их столом царило безудержное детское веселье.
Гриша выпотрошил шахматную доску с недостающими фигурами и, соорудив из смолы и белого мякиша шашки, азартно резался в поддавки с Сухаревым. Поодаль Дежнев, Кручина, Иевлев и Луцис расписывали пульку.
Мы с Таней, предоставленные друг другу, играли в саду в бадминтон. Воланчик, похожий на дохлого воробья, всякий раз норовил застрять в коряжистых ветках горбатых яблонь. Лыжной палкой я мутил плотную листву. Воланчик срывался вниз, а вместе с ним на землю сыпалась недозревшая антоновка.
Закончилось все в один миг, скоропостижно
В пятницу утром к хутору подкатил кортеж из четырех машин. Еще не громыхнуло под кулачным ударом гулкое железо ворот, а во дворе зашлась тяжелым рваным лаем московская сторожевая Найда, закружила вокруг будки, бренча долгой цепью. Вторя Найде, оглоблинская Латка, точно штопор, вкрутила в небо заливистую волчью трель. И только потом ворота перекатисто загудели.
Мы никого не ждали. Как-то позабылась причина, собравшая нас в доме Возгляковых. Я спрятал под половицу стальной футляр с Книгой, вытащил клевец и побежал к воротам. Там уже собрались Луцис, Сухарев, Кручина и Дежнев.
Грозный Иевлев, держа на отлете колун, спросил:
– Кого там черт принес?
– Свои, свои, – ответил знакомый голос. – Открывайте!
Мы отодвинули засов. Перед нами стоял Ямбых, за ним два его сотрудника, одинаковые, как булыжники, чуть подальше тянул шею и напряженно улыбался похожий на гуся Терешников в белой матерчатой кепке с пластиковым козырьком и выгоревшей надписью «Феодосия». Маячившего возле машины худощавого пассажира я тоже узнал, несмотря на увесистые, на пол-лица, дымчатые очки.
– Вадим Леонидович! – позвал Терешников. – Идите сюда, не бойтесь. Мы не дадим вас в обиду…
И тогда я вспомнил Колесова, подставного покупателя из гореловской читальни.
– Разрешите? – сухо спросил Ямбых и, не дожидаясь приглашения, вошел. – Псы, надеюсь, на привязи?
За ним, чуть косясь на наши топоры, следовала немногочисленная свита. Снаружи возле машин остались человек десять охраны.
Терешников, небрежно обернувшись, бросил им:
– Ждите, мы скоро вернемся! И без глупостей, нам ничего не угрожает!
После чего с тревогой оценил, какой эффект произвели его слова на широнинцев.
– Настоящие головорезы, – лепетал он, тыча пальцем через плечо, – маньяки. Им и Книги Ярости не надо… – бормотал он, подталкивая перед собой неуклюжего, будто стреноженного, Колесова.
Они прошли через наш живой коридор и остановились посреди двора. Светлана, намотав на руку будочную цепь, с трудом удерживала поднявшуюся на дыбы Найду. По другую сторону Анна тянула поводок с беснующейся Латкой. Подоспели Таня, Вероника, Маргарита Тихоновна и Тимофей Степанович. Мощные собаки и оружие создавали утешительное ощущение, что незваные гости находятся у нас под конвоем.
– Вадим Леонидович, – не удержался Сухарев. – Как здоровьечко? Квартирку-то брать будете или нет?
Тимофей Степанович восхищенно цыкнул:
– Живой, гнида!
Колесов болезненно вздрогнул и сказал, старательно глядя на ботинки:
– Товарищ Терешников, мне бы очень хотелось отсюда побыстрее уйти.
– Уйдете. Но не раньше, чем выполните свое задание! – оборвал его Ямбых, а затем обратился ко мне: – Здесь все ваши читатели? Да?
Я кивнул, предчувствуя катастрофу.
Ямбых, как муха, посучил сухими шелестящими ладонями.