Библиотекарь
Шрифт:
– Я предлагаю Федора кремировать, – Кручина поднялся из-за стола, – у меня в литейном, – хмуро пояснил он. – Опустим тело в вагранку. Там температура полторы тысячи градусов, все сгорит без следа… А что? Красивые похороны, по-моему, – сказал он и отвернулся. – Только спешить надо. Заканчивается вторая смена, если выплавится весь чугун, вагранку остановят. А завтра воскресенье, придется еще сутки ждать…
– И как ты себе это представляешь? – недоверчиво спросил Тимофей Степанович. – В цеху же люди.
– Производство скромное. Одна вагранка на капитальном ремонте, вторую
– А завальщик? – вспомнил я забытое со времен институтской практики слово.
– Да там такой дядя Яша, он уже давно поллитру раздавил и спит. А вот на третью смену к одиннадцати придут выбивщики. Эти будут трезвые. Лучше поторопиться.
– Погоди, – не унимался Тимофей Степанович. – Я не соображу, как незаметно доставить тело?…
– Через забор от нас – детский сад. У меня работяги шабашат, кресты кладбищенские льют на продажу. Я, знаете, не возражаю, им семьи кормить надо, а зарплаты мизерные, они же не воруют, по большому счету, из отходов делают… Вот… Отливки за забор опускают на веревке в этот самый детский сад, и после смены подбирают… А мы, стало быть, наоборот, занесем тело на территорию завода…
Вырин посмотрел на часы:
– Ребята, вообще-то без трех минут девять…
– Куда ехать-то?! – нервничала Светлана. – Ночью?
– Точно! – с отчаянием вторила Вероника. – Опоздали!
– Девочки, Аннушка, Светлана, Вероника, родные мои, – Таня мучительно вздохнула, – ну, поймите наконец, погиб Федор, его не возвратишь! А хоронить надо!
– И еще… – Игорь Валерьевич чуть помедлил. – Всех взять не получится. Максимум троих. Иначе группа будет слишком заметна. Сам я пойду на проходную.
Я почувствовал, что настал черед поставить в обсуждении категоричную точку и, опережая протесты сестер, твердо сказал:
– Я согласен с Игорем Валерьевичем. Надо немедленно отправляться в путь. На похороны поеду я, Иевлев и Дежнев. – Старшая Возглякова болезненно вздрогнула и опустила голову. – У остальных есть минута проститься с Федором Александровичем…
Оглоблина на одеяле занесли в машину. За руль сел Иевлев, рядом Кручина, чтобы указывать дорогу. Я пристроился в изголовье трупа, рядом с хмурым Маратом Андреевичем.
Печальная дорога заняла минут сорок. «Раф» остановился неподалеку от детского сада. Уже совсем стемнело, и кусты, лезущие ветками сквозь клеточные дыры заборной сетки, выглядели лохматыми черными тенями, вставшими на дыбы. Дождавшись, когда на улице не будет ни единого прохожего, мы вылезли из машины.
Кручина шепнул: – Крайняя площадка слева. Спрячетесь за деревянным павильоном, я вам свистну, – и зашагал по направлению к заводу.
Вдалеке послышались «Подмосковные вечера», исполняемые нестройными пьяными голосами. Одеяло тут же перекочевало обратно в машину. Наконец, подгулявшая компания удалилась. Марат Андреевич и Николай Тарасович снова вытащили Оглоблина. Он закоченел до такого состояния, что тело можно было переносить в вертикальном положении, под руки, как манекен, – это несколько упрощало нашу
Мы проскользнули через калитку, быстро свернули по дорожке налево. Шаркающий гравий сменился бесшумным асфальтом. Ветер мел из песочниц с обваленными бортами скрипучий песок, точно корабельные снасти, скрипели качели. Я шел первым, а за мной нагруженные мертвецом Дежнев и Иевлев.
За павильоном мы ждали условленного сигнала. Наконец раздался короткий, трижды повторившийся свист. Иевлев осторожно перевалил Оглоблина через забор, а там Кручина подхватил тело на руки. Затем перебрались и мы.
Глухая длинная стена – Игорь Валерьевич сказал, что это столовая, – и заросли крапивы вперемежку с лопухами с обеих сторон укрывали нас. Мы крались вдоль забора за магазином, лабораториями, котельной, потом вышли на аллею, ведущую к административному корпусу. Там, у входа, высилась массивная конструкция в виде исполинского перекрестья серпа и молота, на изгибе серпа крепилась Доска почета. Я почти сразу увидел эмалевый овал с лицом Игоря Валерьевича. На фото он был лет на десять моложе себя нынешнего, с чуть редеющей копной взлохмаченных волос.
Один за другим тянулись сборочный, механический, штамповочный цеха – высокие, похожие на самолетные ангары кирпичные постройки, крытые дюралем.
– Который год простаивают, – пояснил Игорь Валерьевич. – Только наша литейка полноценно и работает. Сколько ж народу уволили! Больше двух тысяч человек трудилось, а теперь если пару сотен наберется, и то хорошо. Все запущено. Видите кусты – их раньше, как пуделей, стригли, а теперь позарастало. На клумбах, помню, Ленина из маргариток высаживали…
Чугунолитейный цех был самый удаленный. Первые несколько минут нашего пути над крышами виднелись две черных трубы. Из одной в небо сизыми петлями уползал дым.
– Нормально, – ободрил нас Игорь Валерьевич, – не опоздали.
Мы остановились возле приоткрытых металлических ворот. Еще невидимое пространство дышало звенящим гулом, стелился желтый дымящийся свет, тянуло теплым кисловатым духом горелой земли.
– Подождите… – сказал Кручина и скрылся в цеху.
«Сережа, ну-ка сюда подойди!» – грозно прогудел его голос. «Привет высокому начальству! – донеслось из гулких недр. – Случилось чего?» – «Случилось!»
Мне показалось, невидимого Сережу схватили за грудки.
«Я все понимаю! – рокотал Кручина. – Маленькая зарплата! Инфляция! Я же, бля, либерал! Но кое с кем нельзя по-хорошему! Вы же, как свиньи, где спите, там и срете! Я предупреждал, чтоб ты с этим пидарасом профкомовским не связывался! Предупреждал или нет?! Что киваешь? В курсе, что сюда сейчас заявится Гаркуша?!» – «И че?» – «Через плечо! Уголовное дело заведут! Обосрался?! Правильно! Здоровая реакция организма!» – «Ну Игорь Валерьич! Мы же по-честному хотели! По правде!» – «Где правда была, там хуй вырос…» – «Ну, Игорь Валерьич! – плаксиво взмолился Сережа. – Я больше никогда! Землю жрать буду!» – «Говно! На завтрак, обед и полдник! Быстро в лабораторию! И чтоб ни звука! Пока сам не позову…»