Библиотекарь
Шрифт:
Было слышно, как гудит и рокочет ток в неоновых трубках плафонов.
– Из того, что вы рассказали, – нарушил паузу Терешников, – не следует, что Шапиро связан с гореловской читальней и выполнял их волю.
– Минуту терпения. Сейчас все станет ясно… Долго рассказывать, как оформилось мое подозрение. Спишите на женскую интуицию. Может, потому, что в тот злосчастный вечер у меня были многие наши читатели, а вот Шапиро отсутствовал и не располагал сведениями, что Книга не у Вязинцева, и дал сигнал кому следует… – Маргарита Тихоновна вздохнула. – В общем, несчастный случай с Егоровым, появление в нашей читальне Шапиро и гибель Максима Даниловича показались мне взаимосвязанными.
Чувствовал я себя скверно. Часто звучащее слово «читальня» ассоциировалось лишь с «избой». Получалось, дядя Максим – библиотекарь, люди, окружающие меня, составляли читальню, где он был за главного, а скандал разгорался из-за той самой книжки, найденной Колесовым на дядиной этажерке.
Всякий раз, стоило Маргарите Тихоновне упомянуть нашу с дядей фамилию, лицо окатывал жар, начинали потеть ладони, болезненно подтягивался живот. Когда же разговор напрямую коснулся меня, рот наполнился кислой слюной. Я не хотел выступать.
– Гости нагрянули к Алексею Вязинцеву под видом покупателей, предварительно написав вот это письмо… – Маргарита Тихоновна достала из папки лист и протянула Терешникову. – Можете приложить к протоколу… А вот повинная Колесова, где он подробно рассказывает о связях гореловской читальни, о диверсанте Шапиро и запланированном убийстве Максима Даниловича…
Марченко меня удивил. Несмотря на то что все складывалось против него и реакция цеха явно не выражала симпатии к гореловской группе, он был спокоен и даже улыбался, делая своим успокаивающие знаки.
Терешников сверил показание Колесова с письмом:
– Да, почерк один и тот же… – подтвердил он. Вид у него был растерянный. – Продолжайте, Маргарита Тихоновна. Очень интересно…
– В пятницу около семи вчера мы демонстративно сняли охрану с квартиры и вроде бы отправились на собрание, то есть создали видимость, что Книга не охраняется. Разумеется, мы только переместились в другое место и продолжали наблюдение за домом. Когда стемнело, по своевременной наводке Шапиро, появились гости. Их было четверо, двое поднялись наверх. Через полчаса они спустились, у одного в руках была Книга Памяти. Племянник Максима Даниловича был вместе с ними. Мы не могли рисковать ни его жизнью, ни Книгой… Результат известен: трое диверсантов были ликвидированы, один взят в плен. Пока мне больше нечего добавить…
– Ваша позиция понятна, – сказал Терешников. – Теперь заслушаем товарища Марченко. Ему придется нам многое объяснять.
Марченко дерзко оглядел толпу:
– Ну, что ж… Товарищ Селиванова произнесла зажигательную
– Воспринимать это как признание? – презрительно спросила Маргарита Тихоновна.
Цех взорвался криками. В адрес Марченко уже полетели оскорбления. «Мразь! Подонок!» – шумели наши соседи. Глаза Маргариты Тихоновны светились яростным торжеством.
– Товарищ Марченко, не юродствуйте, – недовольно буркнул Терешников. – Говорите по существу!
– Сейчас, – горько произнес Марченко, – начну… Только у моего рассказа есть эпиграф, если позволите. Живой эпиграф… – он сделал жест.
Двое наблюдателей вывели закутанного в простыню Колесова. Он с трудом переступал ногами, фиолетовый набрякший отек почти поглотил правый глаз, разбитый рот опух, бледный мученический лоб пересекала черная прядь, похожая на ласточкин хвост. Увидев Маргариту Тихоновну, Колесов попятился, застонал и беззащитно, по-детски прикрыл лицо ладонями.
Марченко подошел к нему.
– Вадим Леонидович, – запричитал он, – ты потерпи, родной… – осторожно снял простыню, затем посторонился, держа ее, как тореро плащ. Были видны лишь разбитое лицо Колесова и ноги до колен.
– Вот так допрашивает широнинская читальня! – Марченко, точно заправский фокусник, убрал простыню.
Тело Колесова покрывали многочисленные алые порезы, на животе и груди отвратительно багровели язвы ожогов, повторяющие контуры утюга.
Марченко обвел собрание гневным взором:
– В концлагерях над пленными так не измывались! Вадим Леонидович, покажи спину!
Колесов медленно повернулся, и Марченко подтвердил увиденное:
– Широниская читальня возродила древнее палаческое средство – нарезание ремней!
На щеках Маргариты Тихоновны выступили красные пятна:
– Товарищи, не верьте… – она беспомощно оглянулась.
Марченко, сполна насладившись всеобщим замешательством, перешел на визг:
– Да любой из вас после подобных пыток сознается даже в убийстве Тутанхамона! Показания, выбитые широнинскими садистами, – это кровавый блеф! Вадим Леонидович, сам скажи…
– П-простите, товарищи… – вымолвил, заикаясь, Колесов. – Я… Я… – К моему удивлению, он начал врать: – Мы… мы приехали, Селиванова спросила: «Где деньги?». Я передал пакет, А-а-лик п-попросил книгу, Шапиро дал, а она запакована. Алик стал разворачивать, Селиванова говорит: «Вы нам не доверяете». А я говорю: «Доверяй, но проверяй». Они пригрозили забрать Книгу, я им: «Тогда деньги отдайте или мы в Совет пожалуемся», – а Селиванова: «Никуда вы не пожалуетесь!» – и шилом Алика в шею… – Тут Колесов разрыдался. – Я отказываюсь от всех показаний! Фашисты проклятые! Твари! – он ткнул пальцем в нашу группу. – Я отказываюсь! Фашисты! Отказываюсь!
– Это же провокация! – звонко крикнул Луцис. – Посмотрите, да у него раны совсем свежие! Гореловские его сами только что разукрасили! – но его слова потонули в общем шуме.
Было ясно, Марченко махом отыграл свои позиции:
– Наш читатель Колесов оклеветал себя под чудовищными пытками. Прошу считать его письменные показания недействительными!
– Клянусь! – Маргарита Тихоновна, приложив руку к груди, увещевала собравшихся. – Ну, может, пару раз двинули для острастки! Никто его не пытал!