Безумство
Шрифт:
Я никогда не чувствовала себя виноватой в тех злонамеренных действиях, в которых участвовала во времена террора Кейси. Но вскоре после этого Джейк и его друзья-ублюдки прижали меня к полу и причинили боль.
Однако сегодня утром я задыхаюсь от чувства вины. Я не сделала ничего плохого, не смастерила фальшивое тело в своей постели из комковатых подушек и парика и не выскользнула из дома посреди ночи. Следующие шесть недель мама и Макс проведут в Торонто, в гостях у моей тети Сары. Папа разрешил мне остаться в квартире Алекса. Мне не нужно быть дома до полудня, но... это рождественское утро. Такое чувство, что я нарушаю какое-то правило, просыпаясь здесь, в постели с Алексом, блаженная и безумно
Мы провели прошлый вечер с папой, украшая весь дом, расставляя наши подарки у камина, вытаскивая украшения изо рта Ниппера и попивая гоголь-моголь, но я все еще чувствую себя плохо из-за того, что папа проснется сегодня утром в пустом доме впервые за двадцать с чем-то лет. Это просто кажется неправильным.
Солнце проникает в окно рядом с кроватью, омывая мою кожу прохладным зимним светом. Сейчас еще рано, только рассвело. Если мы сейчас встанем и оденемся, то еще успеем вернуться домой до того, как папа закончит свой утренний душ. Хотя одному Богу известно, что скажет Алекс, покидая свою теплую, удобную постель. Его рука рефлекторно сжимается вокруг меня, его тело горячее, как печь, а гладкая, твердая грудь поднимается и опускается под моей головой, когда я лежу, прижавшись к его боку. Вот уже пятнадцать минут я легонько провожу кончиками пальцев по линиям чернил, покрывающих его торс и спускающееся по рукам, восхищаясь сложностью и красотой работы, а он даже не шевелится. Как только парень проваливается в сон, очень мало что может разбудить спящего Алессандро Моретти.
Я пользуюсь случаем, чтобы изучить его. Обычно я тщательно выбираю время, когда позволяю себе смотреть на его красивые, искусно вылепленные черты. Когда Алекс бодрствует, он очень чувствителен к весу чужих глаз на своем лице; он знает, что за ним наблюдают, и не боится высказаться мне об этом, когда замечает, что я пристально смотрю на него. Много раз я делала это невольно — рисковала искоса взглянуть на него, просто чтобы посмотреть, какое у него выражение лица, или чтобы оценить выражение его глаз — только для того, чтобы прийти в ужас, когда он выгибает одну из своих темных бровей и поворачивает свое лицо ко мне, ухмыляясь, как засранец.
«Мучает жажда, Argento(прим. с итал. Серебро, «Silver» в переводе с англ. – Серебро)? Нужно что-то, чтобы утолить свой аппетит?»
Я дрожу от одного только воспоминания о таком предложении. Он мне всегда нужен. Я всегда хочу его — его руки на моем теле, грубо ласкающие мою грудь, его дерзкий, развратный язык между моих ног…
Подобные моменты, когда Алекс спит и мёртв для мира, единственные, когда я могу наслаждаться его видом, не испытывая острого смущения, поэтому я хватаюсь за них обеими руками.
Его ресницы такие длинные, чернильно-черные и идеально завитые. Они выглядят так, будто их нарисовали по отдельности вручную. Глубокая ямочка на его щеке исчезла. Его рот — инструмент, который он использует больше всего, чтобы передать веселость своей проклятой ухмылкой, расслаблен, его полные губы слегка приоткрыты. Лук Купидона, вырезанный на его верхней губе, так ярко выражен, что многие женщины, вероятно, завидовали ему с тех пор, как он стал достаточно взрослым, чтобы они заметили его.
И Господи Боже, они его замечают. Он не играет на этом и не признает, но правда в том, что Алекс поворачивает женские головы, куда бы он ни пошел. В продуктовом магазине; на заправке; в очереди за попкорном в кинотеатре. Даже в школе я иногда ловлю взгляды женщин-преподавателей, которые невольно следуют за моим парнем, когда он идет по коридору или через кафетерий.
По сути, он чертовски сексуален. Хорошо выглядящий, грубый, резкий, откровенно опасным способом, который возбуждает людей и пугает
Его пульс ровно бьется в углублении горла, заставляя тикать его татуированную, покрытую виноградной лозой кожу. Его нос, прямой как стрела и идеально пропорциональный всему остальному лицу, слегка морщится, когда он сглатывает, поворачивая лицо ко мне во сне. Как будто он может чувствовать, что я оцениваю отдельные части его тела, которые делают его целым, и пытается дать мне лучший обзор.
Боже. Как же я так потерялась в этом человеке? Я стараюсь как можно чаще сохранять хладнокровие, но уверена, что он видит меня насквозь. Я к нему пристрастилась. Одержима им. Я никогда не хотела быть той девушкой, которая потерялась в своем школьном увлечении, но обнаруживаю, что запутываюсь все сильнее день ото дня. Если бы кто-то попросил меня найти нить, где заканчиваюсь я и начинается Алекс, то я, честно говоря, не смогла бы точно определить ее. Я слишком тесно связана с ним, теряюсь в его темных глазах, гравии его голоса и мозолях на его руках, которые так подходят моим собственным.
Я затаиваю дыхание, когда его дыхание прерывается. Это странно, что вы можете определить, когда человек просыпается и его сознание возвращается обратно, даже если его внешний вид не меняется. Алекс выглядит так, будто все еще спит, его веки закрыты, черты лица расслаблены, но он бодрствует. Я чувствую это, словно ответ на вопрос, который задаю уже очень давно.
Собравшись с духом, я жду едкого комментария, который вот-вот сорвется с его губ. Он будет дразнить меня при любой возможности, особенно если поймает меня за восхищением им. Проходят секунды, потом минута. Но Алекс по-прежнему молчит. Я начинаю думать, что, может быть, я ошибаюсь, и он все-таки не проснулся, но потом его веки трепещут, и он медленно, томно открывает их. Темные озера его глаз встречаются с моими, и у меня перехватывает дыхание. Он даже не улыбается. Не произносит ни слова. Парень смотрит на меня с силой тысячи пылающих солнц, его взгляд, изучающий и любопытный, выражение лица свирепое, и в миллионный раз с тех пор, как я встретила его, мне приходится напрягаться, заставляя себя не отводить взгляда. Он так чертовски серьезен. Я съедена заживо его тщательным осмотром, раздета догола и оставлена ошеломленной.
Хрустящие хлопчатобумажные простыни шуршат, когда Алекс поворачивается на бок, чтобы посмотреть мне прямо в лицо, и скользит по подушке так, что его лоб оказывается чуть более чем в дюйме от моего. И все же он ничего не говорит. Мы лежим лицом друг к другу, грудь поднимается и опускается, сердца бьются в такт, запертые в этом странном соревновании взглядов, которое одновременно пугает и невероятно насыщает. Я умираю от жажды, а Алекс — это стакан ледяной воды. Я горю заживо, а он — потоп, который гасит пламя. Я падаю так быстро, так сильно, так опасно, что теряю контроль, и Алекс — это тот, кто протягивает руку и ловит меня. Этот человек был никем для стольких людей, для меня — абсолютно все.
Внезапно я больше не могу выносить эту тишину. Папа справится с завтраком и без нас. Мне нужен Алекс. Я должна как-то впитать его в себя. По крайней мере, должна прижаться к нему и почувствовать, как учащается его сердце. Мы движемся в одно и то же время, разделяя одну и ту же мысль, нуждаясь в одном и том же. Его губы встречаются с моими, и мне кажется, что моя душа только что вырвалась на свободу. Его губы прижимаются к моим, не грубо, но твердо и настойчиво, и он выдыхает длинное горячее дыхание через нос, тихо вздыхая. Наши тела притягиваются друг к другу, закрывая небольшое пространство между нами, и Алекс обнимает меня свободной рукой, притягивая к себе.