Безнадежные
Шрифт:
— Дьявол! — ругается отчим, наконец потушив пламя.
Он в сердцах пинает остатки бутылки и садится на диван, поставив огнетушитель рядом с собой, а я осторожно подхожу ближе, пытаясь оценить ущерб.
— У нас есть кто-то на завтра? — спрашиваю я, хрустнув битым стеклом, попавшим под подошву туфли.
— Стекольщики, — бурчит отчим. Косится на меня и находит нелепое объяснение случившемуся: — Мальчишки, наверное.
— Наверное, — произношу я вслух то, что он хочет услышать.
— Придется заночевать тут.
— Нет! — пугаюсь я. — Не
— А что прикажешь делать? С открытым окном никакая сигнализация не поможет. Принеси мой телефон, нужно сделать пару звонков. И поезжай домой.
— Я не оставлю тебя тут одного! — нервно восклицаю я. — Даже не думай!
— И думать не о чем, — сердится отчим.
— Я никуда не уеду, — настырно повторяю я, скрестив руки под грудью.
«Это моя вина», — бьется в голове, но рассказать отчиму о своей выходке в ресторане я не решаюсь. И без меня найдется желающий. Уверена, тот же Майский уже донес, что пообедать в одиночестве у меня не вышло.
К моменту, когда мы заканчиваем уборку, температура в зале приближается к уличной, и комфортной ее назвать сложно. Я накидываю пальто и отправляюсь в магазин за пакетами, чтобы хоть как-то заделать брешь, а когда возвращаюсь, отчим сообщает:
— Скоро приедет охранник из той же фирмы, которая устанавливала сигнализацию. Он останется на ночь.
— Хорошо, — уже расслабленно выдыхаю я.
«Ничего хорошего», — отмечает тем временем внутренний голос.
Если бы это случилось ночью, сработавшая сигнализация не уберегла бы от пожара. А если бы этот коктейль забросили в мастерскую, где точно такие же стеклянные окна, ущерб был бы непоправимым. Это предупреждение. Неповиновение будет караться. И жестко.
Когда приезжает охранник, отчим буквально выталкивает меня из ателье. Аргументов остаться у меня нет, и, взяв с него слово, что он не будет тут ночевать, я отправляюсь домой.
По итогу выхожу я позже обычного, но автобусы еще должны ходить, хоть и редко. Я встаю под козырек остановки, приплясывая от холода и кутаюсь в ворот пальто, а спустя минут пятнадцать напротив останавливается автомобиль.
Мне становится дурно. К горлу от страха подкатывает тошнота, а пульс учащается. Водитель включает в салоне свет, чтобы я видела его, и перегибается к пассажирской двери. Приоткрывает ее и говорит так, чтобы я точно услышала:
— Садись.
Ноги не идут. Разум подсказывает, что лучше на этот раз не перечить ему, но тело сковано мыслями о том, что может произойти в этой машине. Доберусь ли я до дома? Или исчезну навеки, пережив худшие часы в своей жизни?
— Садись, подвезу, — более развернуто говорит Бугров.
— На тот свет? — едва шевеля губами, задаю я риторический вопрос и через силу делаю первый шаг.
Тянусь задубевшими пальцами к дверце и распахиваю ее пошире, а он похлопывает по сиденью и садится прямо, ожидая, когда я выполню приказ.
Я кошусь на здание, в котором расположено ателье и забираюсь в высокий внедорожник.
— Страшно? — хмыкает Бугров.
— Да, — чуть слышно отвечаю
— Пристегнись.
Я еле-еле справляюсь с ремнем, а когда щелкаю замком, он перехватывает мои пальцы. Сминает их в свою грубую ладонь и отпускает, после чего включает обогрев в салоне.
— Адрес, — бросает он.
— Что — адрес? — переспрашиваю я, пребывая в состоянии какого-то отупения.
— Куда путь держите, миледи? — паясничает он.
— Домой, — брякаю я, обалдев от такого захода.
— Изволите ли вы сообщить мне адрес? — продолжает издеваться он. Я называю улицу и номер дома, и он трогается с места. — Не жарко? — спрашивает он через время.
— Нет.
Бугров прибавляет еще несколько градусов и, отпустив руль, но не сбавив скорости, снимает с себя толстовку. А потом принимается колесить по городу, даже не думая двигаться в направлении моего дома.
Тихо играет ненавязчивая музыка. В машине быстро становится тепло, и меня начинает клонить в сон, но не проходит и получаса, как температура в салоне становится такой, что мой лоб покрывается испариной. Когда гореть начинают уже и пятки, я отстегиваюсь и снимаю пальто, пристраивая его на коленях.
Бугров делает крен в мою сторону, навалившись на подлокотник, делает глубокий медленный вдох, а выдыхает бормотанием с матом. Потом глухо ржет и одной рукой ерошит волосы. Выглядит при этом, сказать по правде, натурально невменяемым, что, по понятным причинам, спокойствия мне не прибавляет. Но ухмылка на его лице говорит о том, что конкретно он всем доволен и это дает робкую надежду, что хотя бы завтра я вернусь не на пепелище.
— Если вы хотите получить свой заказ вовремя, мне нужно поспать, — решаюсь я на комментарий еще минут через двадцать бесцельных метаний по городу.
— Муж встречает? — спрашивает он.
— В смысле?
— В прямом. На остановке.
— Нет, зачем? — бормочу я и тут же морщусь на свою недогадливость. Надо было сказать, что да. О чем я вообще думаю?
— Затем. Дятел.
— Сами вы, — оскорбленно бубню я, а он хмыкает. — У нас спокойный район.
— Ага, — насмешливо отвечает он.
— Ага, — не удержавшись, язвительно передразниваю я.
— Наличие плодовых деревьев во дворах говорит о том, что он старый, — неожиданно развернуто произносит он. — И только. А вот дерьмо там новое.
— Вам виднее, — дипломатично произношу я.
— Именно. Я там жил.
— Серьезно? — искренне удивляюсь я.
— Что тебя удивляет? — Он бросает на меня взгляд, в моменте показавшийся веселым.
— Нет, ничего, — поспешно отвечаю я, опуская голову.
Вскоре мы сворачиваем во дворы, где, по ощущениям, ему знакома каждая выбоина на старом асфальтовом покрытии. Он точно знает, где можно ускорится, а перед каким поворотом лучше притормозить. Я даже немного успокаиваюсь, радуясь, что вот-вот окажусь дома, но, когда машина тормозит напротив подъезда, а я дергаю за ручку, оказывается, что дверь заперта.