Безлюбый
Шрифт:
— Нет!.. Нет!.. — вскричала Мария Александровна, услышавшая из всех злых, издевательских слов лишь одно: «эшафот». — Приговор отменят! Не могут не отменить, Кирилла не вернуть. Зачем губить другую жизнь, такую молодую! Я слышать этого не хочу! — Она зажала уши.
— Все-таки выслушайте напоследок, — почти брезгливо продолжал Старков. — Меня не поймаешь на жалость, на слезы, на клятвы, что я убил ангела во плоти. Вы зря потратили время и силы, апельсиновый сок и самонабивные папиросы вашего мужа. Вам не унизить моего
Она долго молчала, лицо ее осунулось, постарело, погасли глаза. Потом она проговорила — с усилием, спотыкаясь:
— Да ведь я не о том… Гордитесь на здоровье. Я хочу лишь одного, чтобы вы его простили.
— Мне его прощать? — Старков ухмыльнулся. — Скорее уж наоборот.
— Но он уже там… Он, конечно, простил. Зачем жить с ненавистью в душе?
— Жить?.. Это недолго продлится. А теперь уходите. Мы все сказали друг другу. Ваш номер не прошел.
Он поднялся и постучал в дверь кулаком. Она немедленно отворилась.
— Забери-ка даму, — сказал он тюремщику…
…Старков спит. Тяжело, неспокойно, вертится, стонет, комкает подушку, сбивает тощее одеяло. Ему снится что-то несуразное, не бывшее с ним.
Восточный базар. Смешение ярких красок, голосов, смехов, воплей, угроз. Покачивают мерно птичьими головами на тонких шеях верблюды, прядут ушами ослики; жалобно и нагло звучат голоса торговцев, зазывающих покупателей. И чего тут только нет! Лопаются от спелости плоды: персики, груши, гранаты, хурма; сверкают золотые и бронзовые изделия: украшения, щиты, вазы, лари, оружие, громадные керамические амфоры соседствуют с посудой, пиалами, тарелками, всевозможными безделушками; впитывает солнечный свет тугой ворс ковров.
Яростно торгуются из-за сочных дынь маленький горбатый продавец и солидный тучный покупатель…
Поймали воришку, награждают тумаками, куда-то тащат, он вырывается…
Поссорились две хозяйки из-за бараньих почек, бранятся, брызжут слюной…
Бродячий фокусник, расстелив на земле коврик, показывает фокусы: заставляет стоять веревку торчмя, заглатывает огонь от смоляного факела, выпускает изо рта горлинок, тут же уносящихся в небо…
Мальчики играют в «косточки» — сшибают плоским камнем установленные в ряд мосолки…
Насурьмленная девица завлекает в свои сети кавалера — продавца липких сладостей…
По базару пробирается Старков — голый, в набедренной повязке, что нисколько не смущает ни его самого, ни окружающих. Он кого-то ищет, сверля толпу воспаленными глазами.
Впереди промелькнула женская фигура, лицо закрыто до глаз. Она оглянулась, столкнулась взглядом со Старковым и юркнула в гущу толпы.
Старков яростно расталкивает прохожих, которые словно сговорились не пускать его к женщине, отшвыривает крутящихся под ногами мальчишек, отталкивает морды ишаков и мулов.
Преследуя женщину, он наткнулся на ярко выряженного и звенящего бубенчиками, чтобы видели и слышали издалека, продавца воды и опрокинул его на землю. Жалко звякнули бубенчики, пролилась вода.
На Старкова накинулись с руганью и кулаками. Не обращая внимания на тумаки и подзатыльники, он ломит вперед.
Вот женщина опять мелькнула — сбоку, за керамическим рядом. Старков рванулся туда, обрушив горку горшков. Хозяин лавки погнался за ним с палкой. Женщина исчезла. Старков остановился, принимая на широкую спину град ударов и не чувствуя их.
Он снова увидел женщину, перемахнул через арык, через повозку, упал, вскочил, кого-то отшвырнул и настиг беглянку. Повалил на ковровую дорожку и стал лихорадочно срывать с нее одежду.
Кругом толпились люди, но почему-то не обращали внимания на бесчинствующую посреди базара пару.
— Ну же!.. Ну!.. — выталкивал из горла Старков, пытаясь обнажить женщину.
— Так уж сразу? — глухо, из-под платка отозвалась женщина. — Какой жадный!..
— Ну, что же ты? — мучается с ее завязками Старков.
— Накинулся, как любовник!.. А где же ты раньше был?
— Разве не знаешь? — Старков путается в тесемках, крючках, складках ткани, откуда-то вывернувшейся поле халата.
— Постой! Задушил совсем! — Женщина сдернула платок, закрывавший ей нижнюю половину лица.
На Старкова глядит ардатовская деваха, некогда открывшая ему «жгучие тайны».
— Это не ты! — вскричал Старков, отпрянув.
— А кто же еще?.. Нешто забыл?..
Но Старков уже не слышал, он опять мчался сквозь толпу и вскоре увидел ту, которую искал.
На этот раз он был счастливее — быстро настиг ее и повалил прямо на пыльную землю. И снова его неумелые руки запутались в ее легких одеждах.
— Постой!.. Задушил совсем!.. — произнесла ардатовская деваха и сбросила с лица платок.
— А чтоб тебя!.. — заорал Старков и забарабанил кулаками… по спинке тюремной койки и стене.
Отворилась дверь.
— Ты что — сказился? — непрокашлянным, сонным голосом спросил тюремщик. — Али трухаешь?.. Дело сладкое, только давай потише.
— А пошел ты!.. — глухо отозвался Старков…
…Утро. Старков лежит на койке. Он давно проснулся, но не встает. Минувшая ночь с ее странными снами далась ему нелегко — он бледен, осунулся, под глазами круги. Потянулся за папиросами. Закурил, но после двух затяжек загасил папиросу. Появился тюремщик с завтраком.
— Унеси, — поморщился Старков. — С души воротит от ваших помоев.
— Ишь какой балованный!.. А сок будешь?
— Пей сам. За мое здоровье.
Тюремщик вышел. Старков потрогал щетину на щеках — колется.