Безлюбый
Шрифт:
Она перестала вязать и с огорченно-растерянным видом уставилась на Старкова.
— А теперь я вас не понимаю. Какая фальшь, какая игра? Спасти человека — это игра?
— Меня нельзя спасти. Да я и не желаю.
— О, вы хотите искупить свою вину. Как это высоко! Вы благородный юноша! — В глазах ее заблестели слезы.
— Погодите! — поморщился Старков. — Забудьте хоть на минуту о своем прекраснодушии. Есть более точное слово — детскость, ребячливость мысли, поведения…
— Инфантильность? — подсказала
— Во-во!.. Это у вас, если… — глаза Старкова недобро сузились, — если только не ханжество или отвратительная игра.
Она всплеснула руками.
— Опять вы говорите об игре! Для чего мне играть?
— А как же! Поманить помилованием, а когда дурак раскиснет — бац и петля. Хорошая шутка!
— Бедный человек! — сказала она из глубины души. — Как недобра была жизнь к вам, если вы… Бедный человек!
— И вовсе не бедный. Со мной этот номер не пройдет. Я не хочу помилования. Но не по тем причинам, которые вы придумали. Я не раскаиваюсь. Если бы пришлось, я бы все повторил сначала. Я не хочу таскаться остаток жизни с тачкой на каторге или греметь кандалами на руднике. Нет, спасибо! Уйти надо спокойно и чисто, а не размазывать слизью свою судьбу.
— Но почему все так мрачно? Кончится срок…
— И я вылезу на волю больным, ни на что не годным стариком.
— С каторги и бежать можно! — азартно воскликнула Мария Александровна.
— Браво! Вот слова, достойные Великой княгини. — Голос его опять пожесточал. — Выслушайте меня внимательно. Я не боюсь смерти и равно не боюсь подождать ее еще неделю-другую. Меня этим не собьешь. Я не потерял сон и не начну бить поклоны Боженьке. И уповать на милость его помазанника тоже не буду. Для меня все Романовы ублюдки, а первый ублюдок ваш недоделанный царь. От меня явно что-то ждут. Может, власть ослабла в коленках? Или бесит мое презрение к царской милости?
— И вы считаете меня участницей всех этих подлостей? — В голосе — обида и укоризна.
Старков посмотрел в лицо женщине, отвел глаза, но не отступил.
— Почем я знаю? Может, вас просто используют, зная вашу…
— Инфантильность, — снова помогла Мария Александровна.
— Вот, вот! Не теряйте на меня время. У вас своих забот хватит.
— Вы совсем не верите людям?
— Я не верю Романовым.
— Романовы разные. Государь очень порядочный человек. Невезучий и слишком деликатный. Этим пользуются нечестные люди. И мой Кирилл был рыцарем без страха и упрека.
Старков нагнулся, нашарил под кроватью табак и кресало, свернул папироску, закурил, пустив в лицо гостьи — непреднамеренно — вонючую махорочную струю.
— У вас нет спичек?
— Не положено. Я могу отравиться или поджечь камеру.
— Крепкий у вас табачок.
— Какой есть. А сколько всего Романовых?
— Романовых? — Вопрос ее удивил. — Право, не знаю. Никогда не считала. Что-то много.
— Меня
Она наморщила лобик.
— Ну, таких куда меньше. Несколько десятков.
— Значит, нужно всего несколько десятков бомб. Вот вздохнула бы Россия!
— Какое ребячество! Ну, перебьете вы Романовых, придут Голицыны или Долгоруковы. Разве в царской фамилии дело?
— Не только. Надо отдать тысячу молодых жизней, чтобы очистить страну для будущего.
— Как кровожадно и как ребячливо! Не сердитесь, но инфантильность — ваша болезнь. На ненависти и убийствах ничего чистого не создашь. Вас когда-то сильно обидели, и вы обозлились на весь мир.
— Ничего подобного. Я ненавижу только власть. А народ я люблю.
— Как вам это удается? — сказала она с чуть комическим удивлением. — Можно любить Ваньку, Петьку, Дашку, а общность, к тому же столь неопределенную, любить нельзя.
— Почему нельзя любить народ? Его страдания?
— Это стихи. Крестьяне — народ?.. Вы любите крестьян?
— Конечно.
— А вы их знаете? — перешла в наступление Мария Александровна. — Вы же городской, слободской человек. Зажиточных крестьян вы любите?
— Смотря кого считать зажиточным. Кулаков на дух не выношу.
— А кто такой кулак? Две лошади и три коровы — кулак?
— По нашим местам — да.
— Одна лошадь, две коровы?
Старков промолчал.
— Значит, вы любите безлошадных и с одной лошадью. А если так: вы его любите, а он взял да вторую лошадь купил? Конец любви? С коровами мы вовсе не разобрались. По вашим местам две коровы много, а на Орловщине меньше четырех не держат. Без реестра с такой любовью не справиться. А сколько ваша любовь позволяет держать свиней, коз, овец, кур?
— Что вы из меня дурака делаете? — разозлился Старков. — Я рабочих люблю.
— Но их так мало в России. Куда меньше, чем дворян, чиновников, торговцев, военных, врачей, учителей.
— Я люблю всех простых людей. Которые не эксплуатируют народ.
— А как быть с Пушкиным?.. Львом Толстым?.. Декабристами?.. Герценом?.. Они-то ведь не простые и по-вашему — эксплуататоры. Поместья, деревни, земля, челядь. Вам бы моего Кирилла любить. От имений он отказался в пользу сестер. Мы жили только на его жалованье.
— Вы бойкая дама! — почти с восхищением сказал Старков. — Умеете запутать. Конечно, я в пансионах не обучался. А вы не просто дурачитесь. Хотите что-то доказать.
— Да?.. Может, то, что вы никого не любите и не любили? Даже самого себя, — сказала она, словно советуясь.
— Себя-то уж точно. Кабы любил, не был бы тут. Только вам-то что с этого?
— Мне?.. — Она задумалась. — Наверное, я защищаю слово «любовь». Ваша любовь к простому народу — злость на своих обидчиков.
— Каких обидчиков?