Бездомные псы
Шрифт:
— Прошу прощения, вы порядком, сор?
Второй Заместитель обвел помещение рассеянным взором и обнаружил перед собой посыльного по имени О’Коннел, честного ирландца, который во время оно служил в его конторе уборщиком.
— А, здорово, О’Коннел. Рад тебя видеть. Я в порядке, не волнуйся. Так, пар немножко выпускаю, бывает.
— Я думал, сор, можот, вам нехорошо сделолось — зохворали там, не приведи Господи.
— Я очень тронут твоей заботой. Только ведь старые солдаты не хворают, а?
Это была их общая шутка. Оба они — каждый в свое время — служили в армии и раз-другой обменивались армейскими воспоминаниями.
— Хворают, сор, ешо как
— Спасибо. Знаешь, О’Коннел, очень неприятно, когда с тобой поступают несправедливо, а ты ничего не можешь поделать.
— Так токое, сор, со всяком может случиться, хоть ты человек, зверь или птица. Один громотей — я в газете читал — он знаете чого сказал? «Неспроведливость всем одной меркой меряют». Так ведь оно и есть, правдо, сор?
Дигби Драйвер разыскал-таки Энни Моссити.
Это оказалось не так уж сложно. Он просто ухватился за ниточку, которую дал ему в руки мистер Пауэлл по дороге из Браутона в Конистон, и запросил в службе «Справки о несчастных случаях» Барроу-на-Фернессе информацию обо всех случившихся за последние недели дорожно-транспортных происшествиях, в которых фигурировали бы грузовик, пожилой мужчина и собака. В результате уже через несколько часов ему выдали адрес и телефон миссис Энн Мосс, сестры и ближайшей родственницы потерпевшего, далтонского поверенного по имени мистер Алан Вуд.
И вот теперь мистер Драйвер сидел в тесной, промозглой гостиной, перед беспомощным электрообогревателем, облагороженным пластмассовым фасадом из поддельных угольков, под удивительно уродливой раскрашенной гравюрой, изображавшей двух италийского вида детишек с точно прилипшими, совершенно неуместными слезинками на щечках, придерживал на колене полную до краев желтоватую чайную чашку в форме усеченного конуса, перевернутого вверх ногами, а также полагающееся к ней блюдце. Энни Моссити, крупная неказистая особа с неухоженными волосами, большими конечностями и выражением плохо скрытой агрессивности на лице, сидела напротив. Дигби Драйвер, который не любил в профессиональных беседах разводить околичности, а всегда рубил сплеча — особенно если дело касалось душевной тревоги, страхов, несчастий, сексуальных расстройств и семейных неурядиц — уже сумел выяснить, что, во-первых, она бездетна, а во-вторых, мистер Мосс хотя и пребывает среди живых, но явно в каком-то весьма отдаленном месте. Дигби Драйвера это не удивило. Он заметил, что даже у золотой рыбки какой-то затравленный вид, а попугайчики явно чувствуют себя не в своей тарелке. На свое несчастье, они не могли последовать примеру мистера Мосса.
— Вы ведь, безусловно, были потрясены, — начал Дигби Драйвер (журналистский блокнот, чтобы не смущать миссис Мосс, он предусмотрительно оставил в кармане пальто), — когда узнали, что собака, сбежавшая из Центра в Лоусон-парке, — та самая, которую вы им продали?
— Ну, — отозвалась миссис Мосс тоном глубочайшей искренности, в котором тем не менее почему-то явственно звучали коварство и фальшь, — это ведь пока еще точно не известно, правда? Я почему-то уверена, что это совершенно другая собака, и вообще, мистер Драйвер, вы, по-моему, зря теряете время. Если бы мой брат узнал…
— Но, миссис Мосс, тут практически не может быть никаких сомнений. Видите ли…
— Почему бы вам не спросить в этом самом Центре? — довольно резко оборвала его миссис Мосс. — Уж они-то наверняка знают, что к чему. Я не хочу, чтобы меня впутывали…
— У них я уже спрашивал, — соврал Дигби Драйвер. — Но вы ведь знаете —
— Я тоже не хотела бы в это вдаваться, — прервала его Энни Моссити. — Надеюсь, в ближайшем будущем вам станет ясно, как и мне, что я не имею ко всему этому ни малейшего отношения и что это вовсе не собака моего брата.
— Ну что ж, — Дигби Драйвер обворожительно улыбнулся, — тогда, может, нам действительно лучше прекратить этот разговор. Я не прошу вас отвечать ни да, ни нет. Порешим на том, что ни вы, ни я не в состоянии сказать наверняка, стала ли ваша бывшая собака одним из Чумных Псов…
— Господи, да сколько же их всего-то? — вопросила миссис Моссити.
— Всего две штуки, но как раз на две штуки их могло бы быть и поменьше. Впрочем, ладно, мы же решили этого не касаться. Итак, мы договорились, что утверждать что-либо наверняка не мое и не ваше дело, хотя могу вас заверить, что скоро все так или иначе выяснится само собой. Однако вы могли бы помочь мне по-другому: рассказав о вашем несчастном брате и о его собаке. Полагаю, его смерть была для вас страшным потрясением, настоящим ударом?
При этих словах на лице Энни Моссити вдруг на мгновение появилось выражение недоверия, тут же сменившееся гримасой облегчения. Миссис Мосс замешкалась с ответом, словно что-то обдумывая, потом, явно приняв решение, произнесла:
— Это был страшный удар. И страшная потеря. Ох, мистер Драйвер, простите, я не в состоянии об этом говорить…
— Конечно, конечно, простите меня, — поспешно остановил ее Дигби Драйвер. Обычно он только радовался, если удавалось довести понесшего утрату человека до слез, — плачущий говорит свободнее и не обдумывает своих слов, и вообще, уязвимого и беззащитного разговорить куда проще. Однако здесь был несколько другой случай. Требовались совершенно конкретные факты.
— Тогда расскажите мне немножко про собаку, — попросил он. — У вас случайно не сохранилось ее фотографии?
— Только этого мне не хватало, — отрезала миссис Мосс, — я, честно говоря, была только рада от нее избавиться.
— Да что вы говорите? — удивился Дигби Драйвер. — А почему бы это? Только из-за того, что она стала причиной смерти вашего брата, или что-нибудь еще?
— Да вообще-то…
Говоря по совести (если допустить наличие у нее таковой), Энни Моссити, разумеется, должна была бы упомянуть о подбитых мехом ботинках и перчатках, которые купила на деньги, уплаченные ей за Шустрика, но сейчас это обстоятельство как-то отошло в ее сознании на второй план. Надо также учесть, что благодаря загнанному вглубь себялюбию и укоренившейся привычке лгать самой себе она практически не сознавала переполнявшей ее жгучей зависти к брату, у которого было это близкое существо, и уж тем более не сознавала своей ненависти ко всему, что воплощал в себе этот песик, — к счастливому, безалаберному холостяцкому житью и всегдашней умиротворенности своего брата, к его плохо скрытому неприятию ее скудоумной тяги к благопристойности, к отсутствию всякого желания видеть ее в своем доме и выслушивать ее назойливые рассуждения о том, что ему следовало бы жениться. Шустрик, как и Алан, благодушно сносил ее присутствие, поддразнивал ее и даже был повинен — в меру своего собачьего разумения — в непростительном грехе сострадания к ней. Но поскольку и собака, и хозяин были далеко-далеко, все эти соображения можно было без долгих размышлений отбросить прочь.