Бездна Челленджера
Шрифт:
Мама грустно качает головой и кусает губы:
— Только подумаю об этом бедном мальчике…
«Так не думай», — хочется мне сказать, но я молчу.
— Говорят, его мама планирует подать на больницу в суд.
— Его мама? Да он из-за нее это и сделал! — взрываюсь я. — Это больница должна ее засудить!
Родители не знают всех обстоятельств и ничего на это не отвечают.
— Что ж, — продолжает папа, — так или иначе, головы покатятся, попомни мое слово. Кто-то должен за это ответить.
Мама переводит разговор на танцевальное
Хэла нашел не я, а парень с черепами. Но я видел краем глаза, как выглядела ванная, когда его в спешке оттуда вывозили. Как будто там расчленили слона.
А теперь все вернулось на круги своя. Персонал натянул радушные улыбки и отказывается об этом говорить. Пациентов нельзя расстраивать. Лучше сделать вид, что ничего не случилось. Что Хэла никогда и не было.
Только у Карлайла достает человечности обсудить это в группе:
— Хорошо, что это случилось в больнице, — говорит он. — Его сразу отправили в реанимацию.
— Хэл умер? — спрашивает Скай.
— Он потерял много крови, — отвечает терапевт. — Лежит в реанимации.
— Вы хоть скажете нам, если он умрет? — интересуюсь я.
Карлайл отвечает не сразу:
— Это не в моей компетенции, — произносит он наконец.
Тут Алекса потирает шею и принимается сравнивать судьбу Хэла с собственной попыткой самоубийства. Вечно она переводит все на себя.
142. А ты когда-нибудь?.
Родители спрашивают, хотел ли я когда-нибудь покончить с собой. Спрашивают врачи и бесконечные анкеты для страхового фонда. Скажем так, я, конечно, не раз праздно размышлял на эту тему, особенно когда депрессия заедала. Но мог ли я когда-нибудь в самом деле шагнуть за грань? Не думаю. Даже если такие мысли одолевают — у меня, в конце концов, есть сестра. Маккензи страдала бы всю жизнь, если бы у нее был брат-самоубийца. Да, в моем нынешнем состоянии я могу сильно отравлять ей существование, но это меньшее из двух зол. Лучше жить с ненормальным братом, чем с воспоминаниями о брате, который был ненормальным.
Я все еще не понимаю, трусость это или отвага — наложить на себя руки. Не могу решить, себялюбие это или самоотверженность. Значит ли это раз и навсегда отпустить себя, или, наоборот, раз в жизни собой распорядиться? Говорят, каждая неудачная попытка суицида — это крик о помощи. Думаю, это правда, если преуспеть и не планировалось. По-моему, почти все такие неудачные самоубийства не очень-то искренни. Потому что, между нами, если человеку так уж хочется отбросить коньки, у него целая куча надежных способов.
Но если ты готов оказаться на волосок от смерти, просто чтобы позвать на помощь, — значит, что-то идет не так. Или ты не пробовал по-настоящему громко крикнуть, или вокруг тебя все слепы, глухи и тупы. Тогда, выходит, это не просто зов на помощь, но мольба: примите меня всерьез! Вопль: «Мне так больно,
Вопрос в том, что дальше. Ну, остановится мир, взглянет, как ты лежишь, весь в бинтах или под капельницей, и скажет: «Хорошо, я тебя слушаю». Большинство не знает, что делать, когда добьешься своего. Так что цель явно не оправдывает средства. Особенно если попытка вдруг оказывается удачной.
143. Поражение
Хэл поточил карандаши в субботу. Доктор Пуаро наносит мне визит рано утром в понедельник. Он бы пришел раньше, но ездил на конференцию, чтобы уладить кое-какие дела… пока мой сосед улаживал свои собственные.
Когда врач входит ко мне, я в комнате один. Постель Хэла уже убрали, халаты утащили все его вещи. Пустота на его стороне комнаты похожа на живое существо. Ночью я слышу ее дыхание.
— Я очень сожалею о случившемся, очень сожалею, — произносит доктор. Его яркая гавайка издевается над мрачностью ситуации. Я лежу на спине, стараясь не смотреть в его сторону и вообще не подавать виду, что он в комнате.
— Я знаю, что вы с Гарольдом подружились. Должно быть, тебе сейчас особенно тяжело. — Я не произношу ни слова. — Ничего подобного… не должно было случиться.
Я не могу оставить это без ответа:
— То есть вы вините меня?
— Я этого не говорил.
— Тогда что это было только что?
Пуаро со вздохом отодвигает стул и садится.
— Сегодня у тебя появится новый сосед по комнате.
— Он мне не нужен!
— Ничего не могу поделать. Количество коек ограничено. К нам поступает новый мальчик, и разместить его можно только здесь.
Я все еще не поднимаю глаз:
— Заботиться о Хэле — это была ваша работа! Это вы должны были спасти его от всего — включая его самого!
— Да. Мы потерпели поражение. Мне очень жаль. — Пуаро оглядывает пустоту у противоположной стены. — Окажись я тогда здесь…
— Чтобы вы сделали? Влетели сюда и остановили его?
— Хочется думать, что я почувствовал бы глубину его отчаяния. А возможно и нет. Возможно, это все равно случилось бы.
Я наконец поднимаю взгляд:
— Он умер?
Пуаро сохраняет каменное лицо:
— У него серьезные раны. Он получает наилучшее возможное лечение.
— Вы скажете мне, если он умрет?
— Да. Если посчитаю, что ты переживешь это.
— А если вам покажется, что я не справлюсь?
Доктор медлит с ответом, и я никак не пойму, обманывает он или нет.
— Тебе придется верить мне на слово, — произносит он наконец.
Но я не верю. И не рассказываю, что Хэл перестал принимать лекарства. Он взял с меня клятву молчать. Жив он или мертв, я не предам его доверия. Конечно, донеси я, его бы так накачали препаратами, что он не смог бы сделать того, что сделал. Похоже, я виноват еще сильнее, чем думал. Я не хочу брать вину на себя.