Без взаимности
Шрифт:
— Ты не…
Он смотрит на свою ладонь, будто видит ее впервые. Повисает молчание. Держа мой блокнот в одной руке, пальцами другой Томас проводит по отпечатку от обручального кольца. Облегчение он чувствует или сожаление, мне не понятно.
— Мы с Хэдли разводимся.
— Из-за меня? — выпаливаю я, прежде чем успеваю себя остановить, и непроизвольно съеживаюсь. Мысленно напоминаю себе, что сейчас я не имею к ним обоим никакого отношения. И для их семьи ничего не значу. Когда, притворяясь, будто встреча была совершенно случайной, ко мне вчера пришла
Господи, неужели я снова все испортила?
Должно быть, заметив мое расстройство, Томас делает шаг ко мне и протягивает руку, но я тут же отхожу в сторону. Он морщится.
— Нет, не из-за тебя. Нам давно надо было развестись. К тебе это не имеет никакого отношения, — проведя рукой по своим волосам, отвечает Томас. — Я сам виноват. Слишком крепко держался за ускользающее.
Интересно, такое возможно — часто дышать, при этом остро ощущать нехватку воздуха? Потому что, кажется, со мной сейчас именно это и происходит. Томас вернул мне мои же слова — с такой серьезностью и покорностью судьбе. Это… шокирует. Я никак не ожидала, что он вообще их запомнит, не то что произнесет.
Мне нужно перестать торопиться с выводами. «Люби себя, и другие последуют твоему примеру».
Я убираю от лица вечно лезущие непослушные пряди и понимаю, что этот незначительный жест не остался незамеченным. Более того: Томас все это время не сводил с меня глаз. Что он пытается обнаружить? Вряд ли в этом есть толк.
— Понятно. Ясно. М-мне очень жаль, — неуверенно произношу я и разглядываю облупившийся лак на ногах, обутых в шлепанцы. — Я знаю, что ты ее… любишь.
— До сих пор люблю, — с грустной улыбкой добавляет Томас. — И думаю, что буду любить всегда. Но подобная любовь не может удержать людей вместе. Это уже не столько любовь, сколько благоговение, которое в дальнейшем будет только пугать и станет обузой.
Мне хочется спросить, что же будет с Ники? Развод — это ужасно. Посмотрите, как на мне сказались многочисленные разводы матери. С другой стороны, без любви жить вместе тоже плохо.
Так что, возможно, все к лучшему.
— Я понимаю, — киваю я и не могу удержаться от того, чтобы не добавить: — Ты выглядишь… просто жутко.
В ответ на его громкий смешок у меня в животе начинают порхать бабочки, но я умудряюсь подавить это чувство. Бабочки сейчас совершенно ни к чему.
— Мне пора. Надо домой. Так что я пойду.
Но прежде, чем я успеваю развернуться и уйти, Томас говорит:
— Прости, что оставил тебя, не попрощавшись.
— Не попрощавшись, да, — неловко пожав плечами, повторяю за ним я. — Но ведь ты ненавидел меня. Так что ничего мне не должен.
В этот момент солнечные лучи особенно ярко подчеркивают мученическое выражение его лица. Томас словно тень самого себя в прошлом.
— Я не ненавидел тебя. И не ненавижу, — он с силой сжимает челюсть, но я знаю, что причина тому не гнев,
Он не испытывает ко мне ненависти.
Это признание должно было заставить меня ощутить облегчение или хотя бы желание улыбнуться. Но по моим щекам текут слезы — слезы, заранее почувствовать которые я не успела.
Сделав шаг ко мне, Томас резко останавливается и качает головой, молча говоря мне не плакать. Он несколько раз сжимает и разжимает руки в кулаки. Я знаю, он жаждет ко мне прикоснуться, но не позволю ему этого.
— Знаешь, Томас, это даже хуже, — с трудом переводя дыхание, говорю я. — Потому что если ты меня не ненавидишь, тогда это означает, что… — я не могу произнести слово «любишь». Ни сейчас, ни когда-либо еще, — испытываешь какое-то чувство противоположное ненависти. А если это так, почему ты не пришел ко мне раньше? Почему не позвонил и не сказал, что в тебе нет ненависти? Недели напролет я считала, что ты терпеть меня не можешь и что я разрушила всю твою жизнь. Думала, что из-за меня ты теперь не будешь счастлив. Все говорили, что я ошибаюсь и не могу быть причиной, но я не верила. Не верю до сих пор. Потому что как тогда ты мог так со мной поступить — с человеком, ненависть к которому не испытываешь? Как мог позволить нести на своих плечах подобную ношу?
Не знаю, как долго я вынашивала эти слова и долго ли могу продолжать, прежде чем упаду на тротуар и зарыдаю. Слезы течь не перестают, и я чувствую, что вот-вот начну всхлипывать.
Наверное, я снова веду себя как эгоистка. Ведь у Томаса для меня явно не было времени. Он заботился о Хэдли и сыне. Наверное, мне стоит не навешивать на него ответственность за себя, но остановиться я не могу. И не хочу. Любить себя значит бороться за себя и свое душевное равновесие. Поэтому да, я буду сражаться. Мученицей вряд ли стану, хотя чувство вины сочится из меня слезами и потом.
— Я уверен, что ты не поступила бы так с человеком, ненависти к которому не испытываешь, — шепотом произносит Томас, и я ошарашенно замечаю, что у него покраснели глаза и вот-вот прольются слезы. Нет, конечно же, он человек, поэтому может плакать. Но быть тому свидетелем… Это лишает остатка сил. Мне кажется, я сейчас рухну на землю.
— Т-тогда почему ты так себя повел?
— Потому что с тобой все непривычно и ново. У меня такое чувство, что еще никогда и никого я не ненавидел.
В ответ на его намеренный повтор моих слов я усмехаюсь. Но Томас не смеется.
— И как будто не испытывал вообще никаких чувств. Знаешь, как это страшно? — покачав головой, Томас сам отвечает на свой вопрос: — Очень страшно. Мне столько всего хочется тебе сказать, но в итоге я молчу. Так сильно боюсь сделать неверный шаг, что не двигаюсь с места. Я и сам не понимаю, почему это так. Не знаю, почему продолжаю все портить, когда речь заходит о тебе. Но единственное, о чем могу с уверенностью сказать, это благодаря тебе я понял, что… никогда раньше не дышал. И никогда не жил.