Без взаимности
Шрифт:
Словно приготовившись сказать нечто меняющее все и вся, Хэдли вздыхает, и я начинаю нервничать еще больше.
— У него есть ты, — улыбается она. — И Лейла.
При упоминании имени Лейлы внутри меня словно разгорается огонь. И я тут же вспоминаю о листке бумаги, спрятанном в моем кармане, — на нем то самое ее стихотворение. Она написала его мне. Кажется, это было в другой жизни. Я ношу его с собой повсюду, словно счастливую монетку в кошельке. Большинство дней я его даже не замечаю, но все равно знаю, что оно на месте.
Прошло четыре месяца, четыре долгих месяца,
— Хэдли…
Черт. Я начинаю дрожать всем телом. К этому разговору я оказался совершенно не готов. Особенно к обсуждению Лейлы с Хэдли.
— Я… Если бы я мог все начать с…
— Мне хочется, чтобы с тобой все это случилось снова, — перебивает меня она, и, потрясенный, я встречаюсь с ней взглядом. — Ты влюблен. Я бы никогда не упрекнула тебя в этом.
Влюблен. Я влюблен в Лейлу Робинсон.
Из-за суматохи последних месяцев для разговора с Хэдли удобного случая так и не представилось. Ей приходилось довольствоваться слухами: почему мне пришлось уволиться и почему мы вернулись в Нью-Йорк — что не только из-за нее и лечения Ники.
У меня была связь со студенткой.
Я действительно влюбился в Лейлу, но Хэдли об этом никогда не говорил. И слышать эти слова из уст собственной жены оказалось странно. К этому чувству добавилось некоторое… облегчение. Которого я не испытывал уже очень давно.
— Надо было самому тебе рассказать, — хрипло говорю я. Мне хочется отвести взгляд, но не могу. Во время такого признания стоит смотреть в глаза.
— Да, — кивает Хэдли. — Но меня там не было.
— Надо было дождаться тебя. Нам с тобой… было о чем поговорить.
— Согласна, но, если честно, я не хотела. Не хотела осознавать все, с чем приходилось сталкиваться. Я… Я думала, что если уеду на несколько дней, то все наладится. Вот только этого не случилось. Во время отъезда я очень по тебе скучала, а когда вернулась, почувствовала себя еще хуже.
Слушать Хэдли мне сейчас непросто. Слушать, как я, по сути, заставил ее остаться со мной, и это сломало ее окончательно. Как она вынуждена была мне врать. Ведь она не ездила к Бет. Она просто-напросто сбежала от меня и жила в каком-то пригородном мотеле.
— Сьюзен… Это она мне рассказала. Постоянно твердила мне, что в семье проблема, но я никогда… Мне даже в голову никогда не приходило. И я почувствовала…
— Что именно? — не имея мужества удерживать зрительный контакт, я опускаю голову. — Облегчение, да?
Мне тоже стало легче, когда она ушла. Как будто больше не нужно было ходить вокруг нее на цыпочках и всячески щадить чувства. Не нужно было притворяться, будто между нами все хорошо. Я злился на Хэдли по многим причинам: что она скрывала от меня свою беременность и что перестала меня любить. И когда ушла, мне стало гораздо легче. Казалось, будто я снова мог дышать. И это радоваться этому ощущению было худшим из всего,
Когда я снова смотрю на Хэдли, в ее глазах стоят слезы. Шмыгнув носом, она продолжает:
— Да. Как только я вышла за дверь, мне показалось, будто все будет хорошо. Будто больше не нужно наблюдать, как сильно я тебя мучаю. Будто больше не нужно вставать по утрам и просто находиться в том доме. Я больше не хотела оставаться в нашем доме ни на минуту. Я даже… на Николаса смотреть не хотела.
При звуке его имени наши с Хэдли руки одновременно вздрагивают, словно больше ничего нас вместе удержать не сможет, и если мы отпустим руки друг друга, все разрушится окончательно.
— И я подумала, что если смогу удержать в себе это ощущение еще хотя бы на день, то буду счастлива. И не буду чувствовать себя такой… подавленной. Каждый раз, когда наши с Ники взгляды встречались, мне казалось, что он осуждает меня и считает плохой матерью. Что не могу позаботиться о нем должным образом.
Мне хочется вытереть слезы Хэдли, но я не могу. Не могу отпустить ее руку.
— Его плач… — прикусив губу, видимо, чтобы не разреветься, продолжает Хэдли. — Его истерики и вопли… Красное лицо и сжатые кулачки. Господи, все это я просто не могла больше выносить. И постоянно спрашивала себя, ну почему он не перестает плакать? Пусть бы уже перестал. И в то же самое время меня ужасала мысль, что нужно взять его на руки и… успокоить.
— Что, если… Если бы у нас его никогда не было? Представь, — рассуждать на такую тему кажется кощунством: что единственно возможным способом предотвратить депрессию Хэдли было решение не рожать нашего сына. Как бы все повернулось, не уговори я ее оставить ребенка? Что было бы, не бойся я остаться одному, как мой отец, или не отпусти ее в ту ночь, когда Хэдли сказала, что хочет развестись?
Я перевожу взгляд на Ники. Забыв про одеяльце, он играет сейчас с пожарной машиной. В последнее время мой сын не перестает говорить — то есть что-то бормотать. Без конца болтая, Ники много ползает и смеется. Он жив и здоров. Терпеть не могу время, когда он спит, потому что в эти часы мне его не слышно. Не слышно, что он жив. Поэтому мне приходится прислушиваться к его дыханию или класть руку ему на грудь, чтобы свободно дышать самому.
Когда я поворачиваюсь к Хэдли, то замечаю, что она наблюдала за мной.
— Я бы ни на что его не променяла, — мягко говорит она, и я сразу жа расслабляюсь. — Своего сына я ни на что на свете не променяла бы.
— Знаешь, от матерей ожидается, что они должны заботиться о своих детях, — продолжает Хэдли. — Что ради детей они не будут спать по ночам, будут кормить их и баюкать. Поддерживать в них жизнь. Ничего подобного я никогда не делала. Более того: все перечисленное меня пугало, а наш сын этого даже не знал. Ники не понимал, насколько плохая ему досталась мать, которая даже смотреть на него не могла. Но он спас мне жизнь, Томас. Если бы он не… Сьюзен не пошла бы меня искать. Она решила бы, что я пошла спать, как обычно. И я бы умерла. А он, умирая, спас меня. Боже, что же я за мать?