Без взаимности
Шрифт:
Может, я придаю этому слишком большое значение? Может, он совершенно не против? А может, просто не заметил? Это было бы здорово, потому что ничего, по сути, и не произошло, но радости я все равно не испытываю. Все что угодно, — хотя трудно сказать, что именно, — но только не радость.
По окончании занятия я принимаю решение обсудить это с Томасом, но шанса все никак не подворачивается. Его окружили несколько девушек, имени которых я даже не знаю, и засыпают вопросами. Обычно Томас сдержан и не поощряет дискуссии, выходя из класса, прежде чем кто-то успевает задать вопрос. Но
С каждой секундой я чувствую себя все хуже и хуже. Мне слишком беспокойно, а внутри скопилось слишком много неизрасходованной энергии. Это возбуждает и сводит с ума. Все, что мне нужно, — это чтобы он посмотрел на меня один лишь раз. Всего раз.
Когда терпеливо сидеть больше не могу, я срываюсь с места и выбегаю из аудитории. Через весь кампус я бегу на следующее занятие и, сев у окна, смотрю на заснеженный двор. Спокойствие и безмятежность зимнего пейзажа только ухудшают мое настроение. Почему мир не взрывается вместе со мной? Я понимаю, что стоит переработать свое расстройство во что-то более продуктивное, например, написать стихи. Но пошли они, эти стихи. Нахрен все.
Почему он не взглянул на меня? Зачем разговаривал с этими девицами? Почему не проигнорировал этот ровным счетом ничего не стоящий поцелуй?
Я встаю, от чего мой стул громко скрипит. Профессор останавливается на полуслове, и все на меня таращатся, но на этот раз мне абсолютно наплевать. Собрав вещи, я торопливо говорю учителю:
— Я м-м-м… сегодня плохо себя чувствую. Мне нужно уйти.
Не дождавшись его ответа, я спускаюсь по лестнице лекционного зала и выбегаю в коридор. Десять минут спустя я пробираюсь в «Лабиринте» сквозь типичную для этого места толпу; помещения здесь как будто слишком маленькие и не вмещают такое количество студентов. А через считанные секунды я стою у двери в кабинет Томаса и кладу ладонь на ручку. Открываю и вижу его, сидящего за столом читающего какие-то бумаги.
Закрываю за собой дверь, изолировав внешний шум — или как минимум приглушив его. Внимание Томаса меня обычно успокаивает. Утихомиривает живущего внутри зверя, воющего в его отсутствие.
Но сейчас от спокойствия я очень далека.
— Этот поцелуй ничего не значил, — безо всякого вступления говорю я. — Дилан просто был злой и… ну да, поцеловал меня, но я тут же отошла в сторону.
Не говоря ни слова, Томас кладет ручку в сторону, но в выражении лица что-то мелькает — что-то, смягчающее его черты. Я не могу понять, что это означает, потому что в голове туман. Томас встает и обходит стол, но ко мне не подходит.
— Ты злишься, да? Злишься, что он прикоснулся ко мне? Все правильно. Ты и должен злиться и… ревновать, потому что лично я очень злюсь. Так сильно, что мыслить трезво не в состоянии, — подойдя к Томасу, я встаю напротив него. Его запах проникает в мои легкие, и я дрожу. — Ты никогда не разговариваешь со студентами и никогда не был добрым и отзывчивым. Тогда почему ты был так любезен с этими… девками? Я даже имен их не знаю, а все равно ненавижу.
— Мелани, —
— Что?
— Это имя одной из девушек.
— Какое дурацкое имя!
— Что, не нравится? — насмешливо улыбается он.
— Не просто не нравится. Ненавижу. И прямо сейчас я ненавижу и тебя тоже.
Он выгибает бровь, когда я подхожу ближе. Носки нашей обуви соприкасаются. На Томасе сейчас те же ботинки, что тем давним вечером, сто лет назад, когда я думала, будто увлечена им, и считала его человеком, у которого есть все.
Это было глупо. Увлечена я не была, у Томаса совершенно ничего нет в этой жизни, а мои чувства к нему не поддаются четкому объяснению. И желания думать на эту тему у меня сейчас нет.
— Тогда какое имя, по-твоему, мне лучше произнести?
— Мое. Назови мое имя.
При воспоминании о вчерашней ночь я дрожу — он заставил меня повторять его имя, пока я делала ему минет. О боже, его член… Его вкус… Длина и тяжесть… Я могу писать стихи обо всем этом, хотя назвать поэтессой меня никак нельзя. А еще его слова… Между ног до сих пор мокро от его распутных стихов, как будто моя похоть не успокаивается ни на минуту.
Она даже усилилась, превратившись во что-то бушующее и яростное.
Смяв в кулаке полу его рубашки, я резко дергаю Томаса к себе.
— Я голодная.
Он смотрит на меня из-под отяжелевших век.
— Вот как?
Закинув ногу ему на талию и встав на цыпочки, я игриво надуваю губы и говорю:
— Да. Очень сильно. И мой голод способен утолить только твой член. Обещаю, с зубами буду осторожной.
Понятия не имею, когда я успела набраться храбрости, чтобы произносить такие слова. Прошлой ночью такого куража у меня точно не было. Как и минуту назад. Может, все дело в нем. Или в той ноющей боли, что живет во мне.
Бедром я ощущаю его твердость.
— И почему я должен позволить тебе это сделать? Что мне с того?
Мне хочется ударить его. С силой наступить на ногу. Встряхнуть.
Разве он не видит, как сильно я сейчас злюсь и как отчаянно ревную? Я словно слетела с катушек и уже не знаю, в какую игру сыграть, чтобы Томас лишился рассудка.
Прижавшись лицом к его шее, я берусь за верхнюю пуговицу его рубашки.
— Например, то, что я сделаю тебе хорошо.
— Да? И что именно ты сделаешь? — от его снисходительного тона и голоса с ленцой у меня начинает двоиться в глазах. Мне кажется, даже кровь в жилах стала гуще.
В этот момент я становлюсь поэтессой и подробно описываю свои грязные фантазии — высоким и тихим голосом, который Томасу так нравится.
— Сначала я его оближу. Проведу языком прямо по… той бороздке посередине. Я уделю ей особое внимание, а потом осторожно проведу зубами по головке, чтобы собрать… ну, это… солоноватую жидкость… Предэякулят? Я слижу ее, а потом начну сосать, пока не получу свой главный приз — который проглочу до последней капли.
Наше дыхание участилось. Впившись пальцами мне в задницу, он поглаживает ее круговыми движениями — с каждым разом все выше и выше задирая мою юбку. Жаль, что на мне колготки. Мне бы хотелось оказаться под юбкой голой.