Без семьи
Шрифт:
— Тебя утомляют твои деревянные башмаки. В Усселе я куплю тебе кожаные.
Его слова меня очень обрадовали. Я давно мечтал о башмаках. У нас в деревне мэр и трактирщик всегда ходили в сапогах. По воскресеньям, входя в церковь, они плавно и тихо выступали в своих мягких башмаках, тогда как мы, крестьяне, немилосердно стучали нашею деревянного обувью.
— А как далеко до Усселя? — спросил я.
— Так, значит, тебе очень хочется иметь башмаки? — сказал Витали, смеясь. — Ладно, я куплю тебе башмаки с пряжками, бархатные штаны, куртку и шляпу. Надеюсь, что ты перестанешь плакать
Башмаки с пряжками! Какая роскошь! Я забыл все свои огорчения. Нет, хозяин мой, по-видимому, не злой человек, иначе он не обратил бы внимания на то, что деревянные башмаки неудобны для путешествия.
Какое несчастье что до Усселя еще так далеко? Мне казалось, что я никогда не дойду до него. К счастью, сама погода сжалилась надо мною. Небо покрылось серыми тучами, и вскоре закапал мелкий частый дождик. Овечья шкура служила хорошей защитой для Витали и его обезьяны, которая укрылась под ней при первой капле дождя. Но собаки и я промокли до костей. Скоро показалась деревушка, и мы решили укрыться здесь от дождя.
Но в деревне никто не пускал нас на ночлег. Нищий с мальчиком и тремя собаками, все одинаково грязные, не внушали доверия. С ужасом думал я о том, что нам придется или ночевать в поле, или тащиться до Усселя еще добрых четыре мили. Ночь спускалась на землю, дождь мочил нас, а ноги мои совсем закоченели от холода. Наконец, какой-то крестьянин сжалился над нами и предложил нам переночевать в сарае. Мы обрадовались возможности укрыться от дождя и расположились на гумне.
«Наконец, какой-то крестьянин сжалился над нами».
Витали вытащил из мешка, привязанного к плечам, большую краюху хлеба и разделил ее на четыре части.
Тут я в первый раз увидел, в каком повиновении держал Витали свою труппу.
В то время, как мы переходили из дома в дом, прося ночлега, Зербино быстро вбежал в один из них и возвратился оттуда с коркой в зубах. Витали сказал ему:
— До вечера, Зербино.
Я вспомнил об этом воровстве лишь теперь, когда увидел Зербино сидевшим с виноватым видом против хозяина, который держал краюху.
— Пусть вор выйдет вон! — сказал Витали повелительным голосом, — и пусть он станет в угол; он останется без ужина.
Зербино тотчас же сошел с места и виновато пополз в угол, указанный хозяином. Он зарылся в куче сена. Мы его больше не видели, но слышали его жалобные, подавленные вздохи.
Затем Витали разделил сухой хлеб, и мы поужинали.
Я не был избалован матушкой Барберен, но перемена жизни казалась слишком суровой. С каким удовольствием грелся я, бывало, по вечерам у очага! Как тепло было лежать под простыней и одеялом, которое я натягивал на себя до самого носа. А теперь, страшно усталый, с пораненными ногами, в промокшем насквозь платье я дрожал от холода.
Было уже поздно, а я все еще не мог заснуть.
— Ты дрожишь, — сказал Витали, — тебе холодно?
— Немного.
Он
— Сними с себя мокрое белье, надень вот эту сухую рубашку и куртку, затем заройся с головой в солому, ты согреешься и заснешь.
Я переменил белье, зарылся в солому, но согрелся не скоро. Долго я ворочался на своей постели, не засыпая.
«Неужели, — думал я, — мне предстоит подобная жизнь?
Ходить без отдыха под дождем, спать в гумне, дрожать от холода, питаться сухой коркой хлеба! И никого кругом, кто бы любил, кто бы пожалел меня!»
Печальные мысли угнетали меня. Глаза наполнились слезами. Вдруг я почувствовал на своем лице чье-то теплое дыхание. Я протянул руку и ощупал шелковистую шерсть Капи. Он тихо подошел ко мне, обнюхал меня и начал лизать мою руку. Тронутый этой лаской, я обнял его.
Он радостно завизжал, затем положил свою лапу в мою руку и не шевелился. Тогда я забыл и усталость, и огорчения. Я вздохнул свободнее: я больше не чувствовал себя одиноким, у меня нашелся друг.
ГЛАВА 5
Я делаюсь актером
Мы проснулись рано утром и сейчас же отправились в путь.
Дождь прошел, и утро было ясное и теплое.
Собаки радостно прыгали вокруг нас, а Капи часто становился на задние лапы, и, глядя на меня, громко лаял. Я понял, что Капи доказывает мне свою дружбу и только не может выразить ее словами.
Никогда в жизни я не бывал дальше нашей деревушки, а потому с огромным нетерпением ждал Усселя. Я думал о лавке сапожника и о том, купит ли мне Витали обещанные башмаки с пряжками.
Скоро показался и Уссель со своими старинными домами и башенками. Мы вошли в город и сейчас же отправились на рынок. Витали подошел к мрачной и закоптелой лавке. Здесь было выставлено всякое старье: ржавые ружья, кое-какое платье, лампы, железный лом, замки и ключи.
«Теперь мы во Франции, но я одел тебя итальянцем».
Пришлось спуститься три ступеньки вниз и войти в темную, мрачную лавку.
Скоро на моих ногах очутились мягкие башмаки с пряжками, и я почувствовал большое облегчение.
Добрый хозяин, не довольствуясь этим; купил мне затем голубую бархатную куртку, шерстяные панталоны и войлочную шляпу. Правда, бархат был потерт, шляпа — поношена, но я был ослеплен роскошью моего нового наряда и потому не замечал его недостатков. На постоялом дворе Витали вынул ножницы из мешка и подрезал новые панталоны до колен. Я смотрел на него с удивлением.
— Ты не должен походить на других мальчиков, — сказал он. — Теперь мы во Франции, но я одел тебя итальянцем. Когда мы будем в Италии, я одену тебя французом. Я все-таки не переставал удивляться. — Мы комедианты, — объяснил Витали, — и наш вид должен возбуждать любопытство. Если мы будем одеваться, как все прочие люди, никто не обратит на нас внимания.