Без маски
Шрифт:
– Понял, Шурочка, - покорно сказал я, откладывая свои бумаги.
– Да здравствует школа коммунизма.
– Опять звонили, твой адрес спрашивали.
– Шурочка сочувствующе посмотрела на меня.
– Так что жди с доставкой на дом.
Шурочка сочувствовала, потому что тоже знала соотношение между графоманами и неграфоманами.
На совещание кроме блокнота я прихватил и карманный фонарик, поскольку в редакцию возвращаться не собирался, а планировал заехать домой, перекусить и заодно переодеться, чтобы не таскаться в единственных приличных брюках по грязи Хуторов. Совещание прошло на удивление быстро, в духе недавней перестройки, и еще до шести я посетил продмаги, разжился в "Кулинарии" пельменями и возвращался домой даже раньше обычного.
Свет
В нем обнаружилось следующее. Кружок черной ткани. Статья из какой-то газеты, судя по шрифту, из "Комсомолки". Листок бумаги с наклеенными буквами, неаккуратно вырезанными из заголовков газет. Буквы складывались в уже знакомый текст: "Пойдешь в подвал пожалеешь". Без знаков препинания. Я пробежал глазами статью и вспомнил ее. Это была прошлогодняя, кажется, публикация о сибирском журналисте, погибшем, как говорится, при неизвестных обстоятельствах.
Я проводил взглядом удалившуюся почтальоншу и закурил. Задачка вновь оказалась переписанной из учебника для первоклашек. Кружок ткани - это, конечно же, "черная метка". Стивенсон, "Остров сокровищ". Пятнадцать человек на сундук мертвеца. Трактир "Адмирал Бенбоу" и Билли Бонс. Фраза из наклеенных букв - тоже классика, только уже не Стивенсон, а Конан Дойл. "Собака Баскервилей". "Если вам дорога жизнь - не ходите ночью на торфяные болота", - кажется, так. Ну а статья из "Комсомолки" - небось, вырезали в читальном зале - это уже для того, чтобы стало совсем ясно. Если я вдруг окажусь абсолютно тупым.
Стиль запугиваний выдавал индивидуумов с незаконченным средним образованием. Только вот почему меня так упорно запугивали?
В квартире меня поджидало кое-что еще. Окно в кухне было разбито, осколки валялись на подоконнике и на полу. На полу лежал и кусок кирпича, метко запущенный со двора. Это уже попахивало мелким хулиганством.
Я, не снимая куртки, присел на табурет у кухонного стола, ногой придвинул кирпич. Угроза была недвусмысленной. Что дальше? Дальше, вполне возможно - подожгут входную дверь. Дальше - уронят что-нибудь на голову. Очень даже может быть.
Я сидел, возил ногой обломок кирпича и медленно распалялся. Я готов был поймать этих малолетних гангстеров и отлупить так, как меня когда-то учили в нашей боксерской секции. Наверное, мне стоило пойти в милицию, но сделать это не давало самолюбие. Чтобы я испугался каких-то слабоумных сопляков? Да я сегодня же надеру им уши! В юности, на танцплощадке в горсаду дрались мы отчаянно, улица на улицу. Вот подкараулю в подвале, свирепо думал я, - и откручу им головы.
Но тем и отличается человек в тридцать шесть от человека в пятнадцать, что может хоть чуть-чуть управлять собой и рассуждать более или менее здраво. Я остыл и решил не отказываться от своего замысла: проследить за подростками, найти Костино убежище и поговорить с ним на полном серьезе. Я снял куртку, выбросил кирпич в мусорное ведро, собрал осколки стекла и занялся ужином. Ровно в десять тридцать я решил направиться на Хутора - и никакие угрозы не могли меня остановить.
Автобус, расплескивая лужи, неторопливо катил по черным улицам, ненадолго замирая на остановках и у светофоров. Улицы уже опустели, в окнах домов трепетал свет телеэкранов. Вновь пошел дождь, унылый ноябрьский дождь, по стеклам потекли грязные ручейки. Дождь... Внезапно вспомнился рассказ "Сын золотого дождя", который я читал и перечитывал с утра и все никак не мог
Выйдя из автобуса и преодолев хляби Хуторов, я в начале двенадцатого добрался до подвала. Посветил фонариком, выбирая наблюдательный пункт, и решил устроиться наискосок от входной двери за приставленными к трубам досками. Расчистил себе место, сложил куски дерматина, сел на них и выключил фонарик. И стал ждать.
Сидеть в душной темноте, пропитанной запахами гнили, было не самым интересным занятием. В голову лезли какие-то несуразные мысли, вновь вспомнился прочитанный утром рассказ и мои полубредовые предположения. "Предлагаю в порядке бреда", - так любил выражаться один сибирский фантаст, с которым мне доводилось встречаться на семинарах. Темнота, тишина и вынужденное бездействие настраивали на своеобразный, не очень приятный лад. Я внезапно поймал себя на том, что невольно вслушиваюсь и вглядываюсь в темноту, совсем как мой капитан Белов на кладбище. На душе было тревожно. Видно, не зря утверждают полярники: тьма долгой ночи угнетающе действует на психику и порождает чувство безотчетного стража. А возьмем французского спелеолога Сифра, два месяца в одиночестве просидевшего в пещере: в конце эксперимента он стал ощущать, что не один в пещере, что кто-то невидимый ходит буквально за ним по пятам.
Потом мне почему-то подумалось о том, что вот живем мы на Земле, со всеми своими каждодневными малыми и большими проблемами, со своими радостями и горестями, а вдруг и не живем мы вовсе, а просто снимся какому-то иному и жизнь наша, и весь наш мир существуют только до того мгновения, когда проснется это иное - и мы исчезнем без следа. Мысль была не новая, но я продолжил ее: что если и наши сны - это тоже чья-то Вселенная, чья-то жизнь, и мы, просыпаясь по утрам от будильников, каждый раз, не зная этого, действительно уничтожаем приснившиеся нам миры? Я принялся обдумывать это предположение, рассматривать со всех сторон, попытался прикинуть один, другой сюжетный, так сказать, эмбрион - и услышал звук шагов. Кто-то спускался в подвал.
Я моментально вернулся в наше пространство-время и замер в своем укрытии. Заворчала, открываясь, дверь, захрустело под чьими-то подошвами битое стекло. Вошедший чиркнул спичкой и направился в глубь подвала. Я, приподнявшись, выглянул из-за досок и убедился в правильности своего предположения: сквозь нагромождения рухляди, подняв спичку над головой, пробирался высокий подросток со свертком, удаляясь от меня. Я дал ему возможность перейти в следующую секцию и осторожно последовал за ним.
Подросток продвигался вперед медленно, то и дело зажигая спички. Я шел еще медленнее, тщательно ощупывая путь носком ботинка, чтобы, не дай Бог, не зацепиться за что-нибудь в темноте.
Так мы миновали две секции подвала. У прохода в третью я остановился, потому что хлопец свернул в сторону, пролез под трубами и задержался у стены. Спичка погасла, в темноте послышались какие-то звуки: шорох, постукивание, негромкий скрежет. Я стоял у бетонной перегородки и, задерживая дыхание, вслушивался в эти звуки. Я хотел услышать Костин голос. И действительно до меня донеслось что-то похожее на приглушенные голоса! Несколько неразборчивых слов. И почти тут же вновь негромко скрежетнуло и зашуршало. Зажглась спичка и я отпрянул за перегородку. Не знаю, как чувствовал себя мифический великан, когда Геракл временно подменил его, приняв на свои плечи всю тяжесть мира, но я чувствовал огромное облегчение. Все остальное - потом, потом, главное - Костя здесь, Костя жив... И еще оказалось, что я буквально взмок, я чувствовал, как пот стекает от висков по щекам, совсем так, как это описывают в книгах.