Без Любви
Шрифт:
– Ты нас не бойся, дедушка, - успокаивающе сказал я, - мы не шпионы.
– А чего мне вас бояться, я старый, - ответил дед, - это вам бояться надо, потому что вы молодые. Жалко, если жизнь рано оборвется, а ты ведь неверный и в рай не попадешь.
Дед что-то сказал давешнему нашему малому в халатике с тюбетеечкой, и тот стремглав выбежал из хижины на улицу.
– На ваше счастье в кишлаке сейчас гости, которые смогут вам помочь, - сказал дед, и мое сердце забилось в тревожном ожидании.
Ждать долго не пришлось.
Уже
Уазик был стандартной военной комплектации, и нас с Натали засунули в то пространство за задним сиденьем, где в ментовских машинах подобной марки отгорожен обезьянник, рассчитанный на перевозку двух задержанных.
Мы сидели прямо на металлическом полу, и каждый удар камня или дорожной выбоины по подвеске заднего моста бешено несущейся машины самым болезненным образом отзывался в наших с Наташей организмах. Но в этой ситуации нам оставалось только набраться терпения и надеяться, что дорога окажется недолгой.
Однако дорога оказалась долгой.
Лихой шофер дважды останавливался, и у нас было время передохнуть. Один раз останавливались, чтобы залить в бак бензину из канистры. Это было нетрудно понять по характерным звукам открываемой горловины и бульканию переливаемой через воронку жидкости. Второй раз солдаты Тохтамбашева остановились просто по малой человеческой нужде. Я тоже начал проситься, но тут же получил удар палкой по ключице и более проситься не стал. Наташа терпит, ну и я потерплю. Раз уж не пустили поссать и рискнули тем, что мы им машину изгадим, значит, совсем недалеко осталось ехать.
И точно, минут через двадцать после второй остановки машина резко ударила по тормозам, мотор заглох, и нас за шиворот выбросили на землю.
С завязанными позади спины руками я тяжело поднялся на ноги и услышал многоголосый шум толпы и выстрелы.
Стреляли одиночными и короткими очередями.
Это говорило о том, что мы приехали в большой лагерь, а пальба - так, для куражу, для приветствия вновь прибывших, что ли!
Мне врезали под зад хорошего пинка, и по возмущенному вскрику Наташи я догадался, что пенделя влепили не мне одному, но и ей. Однако идти с мешком на голове и связанными руками я никуда не собирался. Пусть уж лучше сами тащат меня.
Шум и гвалт, крики и смех говорили о том, что нас окружила плотная толпа любопытствующих. Вот и камни полетели. Бэмс! Еще раз - бэмс! В лоб и в плечо… Но нет, если бы это были камни - то было бы очень и очень больно. Это были, надо думать, какие-нибудь фрукты типа яблок или неспелых мандарин.
Неожиданно шум толпы стих.
Послышалась отрывистая команда, и толпа стала быстро разбегаться. Меня крепко схватили под локоть и толкнули в спину.
Поводырь быстро тащил меня по относительно ровной дорожке, и я даже почти не спотыкался. Идти было недалеко. Меня впихнули в какой-то сарай, толчком поставили на колени. Потом послышался звук открываемых створов, и в ноздри ударило сыростью подвала или глубокого колодца. Меня пнули в спину, и я почувствовал, что лечу.
Это было страшно, потому что я не знал, насколько глубока та яма, куда нас бросают.
Но яма оказалась не такой уж и глубокой, и ее дно было устлано толстым слоем не то сухой травы, не то стружек или опилок с ветошью.
Через секунду рядом со мной на пол плюхнулось второе тело.
Это была Наташа.
Створы над нами со скрипом затворились, и мы погрузились в мир полной тишины и спокойствия.
– Ну, с прибытием в лагерь Тохтамбашева, партнерша гребаная, - пошутил я.
– А иди ты на хер, - просто ответила Натали.
Мы еще не знали, сколько нам теперь сидеть в этом зиндане, как не знали и что с нами теперь сделают.
Первым на допрос вытащили меня.
Опять мешок на голове. Направление движения указывают ударами приклада. Два раза я падал, спотыкаясь о камни, но тут же поднимался, чтоб не получить по спине еще раз.
Наконец меня ввели в какое-то помещение.
– Ну, рассказывай, русский человек, зачем Тохтамбаш-баши искал?
– с интонацией некой театральной игривости спросил мой пока что невидимый собеседник.
– Дело у меня к нему, - ответил я.
– Какое дело?
– спросил голос.
– Ну, об этом я только самому Тохтамбаш-баши могу сказать, - сказал я и тут же получил удар прикладом по спине. Голос что-то сказал бившему меня нукеру, и с меня наконец-то сняли мой шутовской колпак.
Я увидел, что стою посреди огромной брезентовой палатки, в которой оборудовано что-то вроде походного передвижного штаба.
На складных столах - папки с бумагами, топографические карты, видеокассеты… Много разной аппаратуры - спутниковый телефон, компьютеры-ноутбуки, рации, видеокамеры, оружие…
Прямо передо мной на складном брезентовом стуле сидит таджик лет пятидесяти с достаточно длинной, до середины груди, бородой, смешно растущей как бы только из острия подбородка…
Это был Тохтамбашев.
– Чарры Каримович, это вы?
– спросил я Тохтамбашева.
По советскому паспорту Тохтамбашева звали Чарры Каримовичем. Но в училище, среди своих друзей-курсантов, его звали по русскому эквиваленту - Жорой. Но об этом знали очень немногие.
– А ты кто такой?
– спросил Тохтамбашев, пристально вглядываясь мне в глаза.
– Я сын вашего друга по училищу и по службе в Афгане, - сказал я с непонятной для меня самого легкостью, - Студеный моя фамилия…