Бейкер-стрит, 221
Шрифт:
Протрубил он буквально следующее:
– Yop tvoiu mat’ - tak yop tvoiu mat’. A ne yop tvoiu mat’ - tak herr!
Я поняла только сказанное по-немецки слово «господин» в конце фразы. Очевидно, Скрудж действительно пользовался большим уважением у своих работников.
– Переведи, - скомандовал он Фрумкину.
– Мистер Панасенко говорит, что они недовольны условиями труда, расценками, качеством инструмента, спецодежды и питания. И предлагает создать согласительную комиссию под его и моим сопредседательством для урегулирования спорных вопросов!
– бодро отрапортовал Фрумкин.
Я
– Ne garno tolmachish, blood niy bliadunn!
– рявкнул он.
На этот раз единственное понятое мною слово было английским. Но кровопролитием, вопреки угрозе, мистер Панасенко заниматься не стал. Он быстро шагнул к Фрумкину, и, как нам показалось, попытался задушить его ломом. Мы с Кеннеди бросились на помощь - но не успели. Все уже закончилось. Лом оказался подделкой, бутафорией, отлитой из какого-то мягкого сплава. Теперь он петлей охватывал шею Фрумкина, концы его торчали в стороны, напоминая сюрреалистический галстук бойскаута. Фрумкин был цел и невредим - но клонился к полу от непосильной тяжести. Панасенко поднес к его длинному носу огромный, поросший рыжим волосом кулак, - и грузными шагами покинул нас.
Фрумкин попытался освободиться - безуспешно. Мы пришли к нему на подмогу и были поражены - лом все-таки оказался не бутафорским! Не свинец, не олово, - добротное питтсбургское железо. И это железо, невзирая на усилия трех человек, упорно не желало принимать первоначальную форму.
Фрумкин начал верещать о ножовке, автогене и судебном иске к мистеру Панасенко. Скрудж отодвинул нас с Кеннеди и сам взялся за дело. Лицо его исказилось, жилы на лбу вздулись. Лом разошелся на несколько миллиметров - и застыл.
– Попробуем вдвоем, - предложил Кеннеди.
Они взялись каждый за свой конец (лома, естественно) - и огромным напряжением всех мышц развели их на расстояние, достаточное, чтобы Фрумкин смог выскользнуть.
– Пришел, накричал, испортил хорошую вещь, - сказал Кеннеди, поставив к стене останки лома.
– Но, по крайней мере, у нас теперь есть первый кандидат на роль бигфута…
– Силен, бродяга, - сказал Скрудж. В голосе слышалось нешуточное уважение.
– Но спирт придется им отдать. Так я и думал. Прихватил бочонок из Чиллатоги.
Фрумкин злобно сказал что-то по-русски и перевел для нас:
– Про таких они говорят: сила есть, ума не надо.
Скрудж ночевать не остался. Уехал вместе с Фрумкиным, отдав рабочим спирт и получив клятвенные обещания, что завтра «Улыбка Моники» дружными колоннами двинется на работу, даже если путь попробуют преградить все бигфуты Калифорнии.
На прощание он сказал нам:
– Разберитесь, что к чему. Я не могу так. Один бочонок - еще ничего. Но если тварь зачастит… Сопьются.
Мы заверили, что сделаем все возможное.
Через час после отъезда хозяина в домик, где расположились мы с Кеннеди, постучался Глэдстон.
– Ребята приглашают, - сказал он.
– Обмыть знакомство. Советую не отказываться.
… В столовой-клубе, вопреки моим ожиданиям, оказалось относительно чисто и уютно. И публика была относительно чистая и трезвая. Пока… Но один непорядок я заметила, едва войдя клуб в сопровождении Кеннеди и Глэдстона. И решила сразу себя поставить.
Дело в том, что на улице насекомые уже не летали - холодно. Но одна огромная, жирная и наглая муха нашла себе приют в столовой. Жужжа, она болталась по помещению - и навязчиво пыталась присоединиться к какой-либо из кучек жующих, пьющих и искоса поглядывающих на нас мужчин. То норовила сесть на бутерброд, то заглянуть в стакан… Лесорубы муху в компанию не пускали - лениво от нее отмахивались. Обиженная муха надулась и уселась на стену у самого потолка.
– Что за антисанитарию вы тут развели, господа?!
– на весь клуб спросила я, доставая «Зауэр» и показывая на насекомое отряда двукрылых.
– Разве вы не знаете, сколько болезней разносят мухи?!
Глэдстон перевел - так же громко. Разговоры смолкли. Все с любопытством поглядывали на муху, на меня и на пистолет в моей руке. Промахнуться было нельзя…
И я попала!
Муха исчезла. На ее месте красовалось круглое красивое отверстие диаметром девять миллиметров.
Триумф был полный! Немедленно мы все трое - на Кеннеди и Глэдстона тоже упали лучи моей славы - оказались в плотном людском кольце, повлекшем нас к импровизированной стойке. Я почувствовала благожелательное и восхищенное внимание этих людей. Причем в какой-то момент почувствовала вполне в физическом смысле - сзади, чуть пониже спины.
Круто развернувшись, я резко заявила двухметровому лесорубу:
– Мистер! На вас только что села муха! Прямо на переносицу!
– И я демонстративно потянулась к карману, в который убрала свой «Зиг-Зауэр».
Глэдстон торопливо перевел, но, по-моему, детина понял все и без перевода. Сделал неловкий шаг назад, второй… Его коллеги захохотали. Рядом оказался Панасенко, поднес к носу парня кулак. Рявкнул что-то. И еще что-то. Обвел взглядом всю честную компанию. Я вопросительно посмотрела на Глэдстона.
– Непереводимо, - пожал плечами он.
В руках лесорубов - и у нас с Кеннеди тоже - оказались наполненные стаканы. Панасенко произнес короткий тост.
– За знакомство!
– перевел Глэдстон.
По счастью, прежде чем поднести ко рту прозрачную жидкость, я к ней принюхалась. Судя по запаху, это был чистый медицинский спирт. Я аккуратно обмакнула в жидкость губы - их тут же защипало.
Черт возьми! Эти растяпы забыли развести подарок Скруджа! Я хотела крикнуть, предупредить их о страшной ошибке… Поздно. Стаканы уже опустели… Первая реакция наступила мгновенно - Кеннеди, согнувшись пополам, надрывно кашлял. Черт! Где у них тут аптечка?! Я с ужасом поняла, что оказалась в кошмарной ситуации, что мне сейчас придется в одиночку спасать полсотни мужчин… Пищеводы и желудки у них уже сожжены, очень скоро наступит перенасыщение крови алкоголем, кома, смерть… Что делать???!!!