Бэтти-Энн
Шрифт:
– А не слишком ли это серьезное чтение для тебя, Бетти-Энн? Может быть, возьмешь лучше какую-нибудь приключенческую книжку?
– Если вы не возражаете, я бы предпочла эти, мисс Стими, - ответила Бетти-Энн.
И мисс Стими - старый друг их семьи, она была очень привязана к девочке - сказала в ответ:
– Ну конечно, детка, раз тебе хочется, возьми.
...За лето увлечение общественными науками угасло. А к началу следующего года она загорелась новой идеей. Она станет доктором, а если не сумеет - медицинской сестрой. Решение свое она обсудила с Дейвом. Он согласился, что дело это стоящее и благородное.
– Но у тебя
Джейн видела, что Бетти-Энн растет идеалисткой, понемногу ее поощряла, но, как и Дейв, весьма сдержанно. Оба они не хотели, чтобы идеализм этот чересчур разросся - ведь тогда грубая и беспощадная жизнь неизбежно его сокрушит; не стоит Бетти-Энн слишком многого ждать от мира - разочарование ожесточит ее.
– Столько всего можно сделать!
– восклицала Бетти-Энн. Столько есть дел, которые просто необходимо сделать!
А Дейв говорил:
– Общество - штука сложная. И многое, что на первый взгляд просто, на самом деле совсем не просто.
– Быть доктором просто, - возражала Бетти-Энн.
– Это зависит от того, что ты за человек, - говорила Джейн.
Она опять начала рисовать, работала старательно, кропотливо, по большей части пером, но рисунки получались абстрактные, понятные только ей самой, для всех остальных они были лишены смысла, и, едва закончив рисунок, она его сжигала. Она чувствовала, что мастерство ее растет, что она все лучше владеет линией, перспективой, и придет время, когда она сумеет писать картины, которые будут понятны и другим, скажут им что-то важное, такое, что пока только еще зарождается в ней. Впервые она попыталась читать стихи (больше всех ей понравилась Эмили Дикинсон) и открыла для себя "взрослые" рассказы О.Генри. Казалось, рассказы эти многое раскрывают в жизни, но пересказать своими словами, что именно, ей, пожалуй, не удалось бы. Да, общество и в самом деле штука сложная, это она уже начала понимать, и снова ходила потерянная, сбитая с толку.
"Глупая, мечтательная девчонка!" - говорила она себе, когда ей удавалось взять себя в руки и подумать о чем-нибудь, кроме сегодняшних дел и забот. Она увидела фотографию Великой пирамиды, и величие людских трудов, печальный и дерзкий вызоп всеми забытого человека ошеломили, потрясли ее,еи захотелось написать стихи о великом падении и взлете человеческом, что-нибудь вроде сэндберговского:
"Люди - да!". (Она читала отрывок оттуда, и название книги преследовало ее, а позднее, узнав, что Гамильтон назвал человека зверем, она все равно твердила про себя: а все-таки люди - да!)
В самом начале весны, после каникул, на общешкольном собрании директор совершенно для нее неожиданно (она в это время перешептывалась со своим соседом Биллом Нортуэем) объявил, что преподаватели признали ее лучшей ученицей и в следующую пятницу она поедет в столицу штата Джефферсон-Сити, причем все расходы берет на себя Объединенный женский клуб.
Пятница не заставила себя ждать. И вот Бетти-Энн в Джефферсон-Сити восторженно разглядывает фрески Томаса Харта Бентона и карфагенский мрамор. Она пьет чай в резиденции губернатора и даже несколько минут беседует с глазу на глаз с женой губернатора, этакой робкой пичужкой, которая, кажется, польщена, что Бетти-Энн ее заметила и заговорила с ней.
...А потом как-то вдруг кончился учебный год, и, одолев нерешительное сопротивление Джейн, Бетти-Энн пошла работать
Много она увидела такого, чего не забудешь. "Свистун" Ред, сморщенный человечек (бывший фермер, бывший подпольный торговец спиртным, бывший католический священник, перешедший в другую веру; о его темном прошлом ходило немало легенд), всегда и всюду тихонько посвистывал, не пропускал ни одних похорон, всегда плакал при этом и утирал слезы большим носовым платком. "Я ради музыки хожу", - признался он Бетти-Энн. Или Эд Барнетон вывалился из окна четвертого этажа гостиницы Дрейка, встал и пошел как ни в чем не бывалосиняка, и то не осталось. А Уильям Сейнер - каждый понедельник он брился наголо, перхоти боялся. А мисс Леонард - говорят, она до того взбеленилась, когда сестра ее вышла замуж, что с досады двадцать лет не вставала с постели. Эта чопорная старая дева с блестящими карими глазами, хихикая и подмигивая, говорила Бетти-Энн: "Заведи себе мужчину, крошка, непременно заведи мужчину!"
Да, были "Свистун" Ред, Эд Барнет, Уильям Сейнер и мисс Леонард и еще сотни других, и ей было тепло и радостно. Билл Нортуэй несколько раз приглашал ее в кино, один раз на каток и дважды в бассейн. Бывали у нее свидания и с другими мальчиками, и один из них как-то вечером с томным видом читал ей стихи человека по имени Суинберн, и не будь она так хорошо воспитана, она непременно бы рассмеялась.
В предпоследнем классе им задали написать чтонибудь самостоятельное. Первое свое сочинение она написала в совершенно новой, на ее взгляд, манере. Но, разбирая ее работу, учитель сказал, что кое-где у нее слишком усложненный стиль, а это мешает понять мысль, вот, например: "Крадущийся лунный свет, корчась, преклонял колени пред тенями, что отбрасывали газовые фонари". И Бетти-Энн с ним согласилась. Всегда при всяком новом повороте в живописи, в прозе, в беседе сталкиваешься с непониманием.
– Выгляни во двор и скажи, что ты видишь, - попросила она Билла, когда они вдвоем сидели на качелях на ее тихой веранде.
– Что ж, поглядим, - сказал он с серьезным видом, как бывало нередко, хотя она знала - он вовсе не принимает ее всерьез.
– Вижу траву. Да, вот она. И лунный свет, разумеется. И тень от старого дуба, и еще асфальтовая дорожка в трещинах, и живая изгородь...
Бетти-Энн хотела объяснить, что можно видеть не только самые предметы, но и связь между ними или какую-то одну из многих связей, благодаря которым образуется особый стройный порядок вещей.
– Прежде всего существует одушевленность и неодушевленность, - сказала она.
– Погляди, как они уравновешивают друг друга. Смотри, как податлива одушевленность и как жестка неодушевленность. Взгляни - трава и дуб одушевлены, а асфальтовая дорожка и тени - нет. Смотри, листья, кажется, так и впивают лунный свет, а кора дерева никак его на воспринимает.
– Гм, - промычал Билл, еще словно бы всерьез, а потом, уже не притворяясь, обернулся к ней и заразительно рассмеялся.
– Твоя хорошенькая головка полна звезд.