Бэтти-Энн
Шрифт:
– Я тебе помогу, - сказал Дон.
Дрожа от напряжения, Бетти-Энн начала преображаться. Еще незнакомыми путями пробиралась она к новой области своего разума, к новому отсеку мозга. Какая здесь сложная система управления, все свилось в клубок. Снова мысли закружил неведомый поток, но, точно птицы, летящие зимой к югу, они чутьем угадывали верный путь. Поначалу перемена давалась медленно, трудно, Бетти-Энн даже закусила губу, чтобы не закричать от боли. А потом, ошеломленная, еще не веря чуду, она ощутила свое истинное тело - оно стало набирать силу и затрепетало, готовое явиться на свет. Потрясенная, она не вполне понимала, как это происходит, и лишь благоговейно и смиренно принимала то, что в ней совершалось: да, в ней скрыта великая тайная сила, которая снимет оковы с ее плоти
Потребуется время, чтобы привыкнуть к новому обличью. Поначалу оно будет казаться чужим, потом просто новым, непривычным, а потом (время делает чудеса!) совсем своим, таким, как и должно быть. (Дейв сказал однажды: "Ходи, ходи, протопчешь дорожку".)
– Нет, - сказала Бетти-Энн. Она еще не пришла в себя от потрясения, не свыклась с переменой, еще не вполне верила в необычайную свободу, которую обрела вместе со своим новым естеством.
– Нет, - тупо повторила она. Всем существом своим, не мыслями, не чувствами, но всем существом она ощущала свою к ним причастность и родство. Да, она одного с ними племени. Это правда, тут нет сомнений.
– Нет, - снова повторила она.
– Земляне - не мой народ.
Она оглядела себя - как нескладны земные одежды на этом чуждом теле... Она подергала платье, и на минуту ей стало грустно и одиноко.
– Значит, ты пойдешь с нами?
Она хотела было сказать:
– Да, да, пойду. Ведь я должна пойти с вами, правда? Вы мое племя.
Но все впечатленья, все беспорядочно столпившиеся воспоминанья со стоном поднялись в душе. Она пыталась оттеснить их, пыталась забыть то волнение, которое впервые ощутила, когда ей сказали дома о приходе Дона. Мое племя живет среди звезд... как трудно в это поверить! Летят куда вздумаетсявольные, свободные (а ведь я обещала Дорис дать ей завтра записи по истории и задумала такую интересную статью для студенческого "Кругозора"). Она ждала - пусть уймется смятение в душе.
– Дайте минуту подумать, - сказала она. Неподвластные ей чувства бурлили, грозя перелиться через край, точно кипяток из чайника. (Она стояла, остро ощущая странное свое тело, и смотрела на Робина, а он вглядывался в падающий за окном снег.)
Вспомнился давний страшный сон: ее комнаты больше нет, и на втором этаже вместо нее пустота, а когда Бетти-Энн проснулась, на коврике трепетал лунный свет, и нежные мамины руки обнимали ее - руки, которые всегда приносили покой, всегда, с гех пор как она себя помнит, и даже еще раньше. А внизу, в общей комнате, висят кружевные занавеси, лежат девять толстых альбомов с пластинками (сколько раз она их пересчитывала), после ужина Дейв иногда слушает музыку, и когда-нибудь она выразит эту музыку в красках, так, как ее чувствует Дейв и она сама тоже (а ведь теперь есть в ее мозгу то новое, что поможет ей совладать с красками, даст многое увидеть, и сделать, и открыть другим). А однажды на старом корявом дубе свили гнездо пересмешники, летом они пели всю ночь напролет, песни неслись в открытое окно, и она слушала, пока не приходил сон. На нее вновь дохнуло летней ночью тонким ароматом гиацинтов, таинственным ландышем, пыльцой жимолости, острой пряностью роз. Воспоминания были не радостны и не печальны, но странно ярки, она ощущала все как наяву, всеми пятью чувствами и с тихим изумлением вглядывалась в прошлое, пока ее не бросило в жар.
Дон нетерпеливо пошевелился.
Когда-то давно-давно, когда она даже еще не ходила в школу, она смотрела на звезды, такие далекие... это одно из самых первых ее воспоминаний, что сливаются в надежное, успокоительное тепло еще не запечатленной в памяти, неуловимой ранней
(Старик Кларк умирает от рака.)
Но она смотрела на Робина, старого и все же молодого, такого мудрого, и в ней поднялась безмерная тоска, неутолимая жажда, какой не знают на Земле, - звезды манили и обещали, совсем близкие, достижимые, и она уступила их чудесному, неодолимому зову. (Кружиться подле ярких, пылающих солнци улетать к другим солнцам, угасшим, что будят вопросы, на которые не найти ответа; ей будут даны тысячи планет, и синие годы, и звук, и движение, и беспредельность, от которой замирает сердце, и все непонятно, непостижимо, пока неведомо откуда не примчится комета, - тогда поймешь, и узнаешь, и забудешь, и вновь попытаешься вспомнить... позднее... в некий час покоя и умиротворенности.) Ей хотелось пасть на колени пред могуществом мысли и благодарно протянуть руки то, что было прежде руками, своим обретенным собратьям, хотелось закричать: вы - мое племя, мои братья, и это странное тело - мое! Вот кто поймет меня, потому что я и они - одно. Мы одного племени, а те, другие, - печальное. и забавное племя, и мир, который я знала до сих пор - это всего лишь... люди и людской мир... Вот они, настоящие мои братья! Жаркое волненье охватило Бетти-Энн, сердце ее неистово заколотилось, и она сказала:
– Да. Да. Я полечу. Вы - мое племя.
Решающее слово сказано. И хочется плакать. Подошел Робин. Она подняла на него глаза, и в ней вспыхаула надежда.
– Мне надо попрощаться с родителями, - сказала она.
– Я должна им сказать. Я не могу улететь, ничего им не сказав.
– Мне очень жаль, - подумав, сказал Робин.
– Кажется, я представляю, что ты чувствуешь. Но это невозможно. Если мы позволим тебе попрощаться, о нас могут узнать, это слишком опасно. Мы хотим только одного - чтобы нам не мешали, мы ведь тоже никому не мешаем. Мы ждали тебя здесь, потому что твои родители... они, видно, хотели расспросить нас. А мы не хотим никаких осложнений.
– Но я не могу просто так их бросить! Мне непременно надо с ними увидеться! Надо сказать, что я уезжаю!
– Нас уже ждут, - сказал Доя.
– Из-за тебя мы задержались с отлетом. Дольше нам ждать нельзя.
– Попрощайся с ними в письме, - предложил Робин.
– Я прошу вас...
– сказала она.
Робин покачал головой.
– Такое у нас правило, Бетти-Энн. Так было всегда. Если земляне узнают о наших посещениях, если твои родители поймут... Нет, опасность слишком велика. Я не могу разрешить это своей волей. Мы хотим только одного - чтобы нам не мешали; это не так уж много.
Медленно она вновь обратилась в земную девушку с сухой рукой - так ей было привычней, здоровая рука, пожалуй, даже связывала бы ее. (А что бы сказал Билл, если б увидел меня с двумя руками, мелькнула праздная мысль, и где он сейчас, Билл... где-нибудь в армии... Но разве его красивое лицо, выражение его лица, память о нем... разве ей и теперь важно, что он скажет и что подумает? Я могу сделать так, чтобы рука вырастала незаметно, каждый день понемножку, и буду привыкать к ней, и можно сказать всем, будто она растет оттого, что я делаю такую особенную гимнастику... она растет, а через год, когда она станет такая же, как правая, никому это уже не покажется странным, даже мне самой... А плакать глупо, я не маленькая.)
– Я... я хочу побыть одна, - сказала Бетти-Энн.
– Сейчас я приду в себя. Пожалуйста, оставьте меня на минуту.
– Перо и бумага на письменном столе, - сказал Дон.
Когда они вернулись, Робин спросил:
– Теперь тебе лучше?
И она ответила:
– Да... Я написала в колледж, что заболела и потому уезжаю домой. Они не станут беспокоить изза этого моих родителей.
– Она взглянула на Дона.- А родителям я написала, что должна уехать.
– Она взглянула на Робина, ей так хотелось, чтобы он понял.
– Это было нелегко.