Бьется сердце
Шрифт:
Кричать, скажем, на Кылбанова бесполезно — вернётся домой и настрочит на тебя же очередной донос куда-нибудь в министерство, только и всего. Акиму Григорьевичу нужно посулить значок «Отличник народного просвещения», тут он всё сделает, в лепёшку расшибётся. Что касается Сосиных, то их следует как раз припугнуть: «Если успеваемость не улучшится, придётся прислушаться к голосу Нахова — он давно требует отстранить от работы неспособных…»
Выработав план действия, Тимир Иванович стал умело претворять его в жизнь — уже через неделю появились плоды, страницы
Но тот не успокоился. Оказалось, по квартирам ходит, компрометирующие сведения собирает. В высшей степени неприятная новость.
Разведка уже произведена — Фёдор Баглаевич имел беседу с Аласовым, предупредил его. Пестряков умело накачал старика-директора, обработал его и грубым шерхебелем, и тонким скользящим рубаночком.
Поговорил Кубаров с любимым своим учеником. Не понял нашей доброты Аласов, не захотел понять. Что ж, пусть пеняет на себя, дальше будет проще: дадим тебе под зад коленом, да и только! Не таким обламывал рога Пестряков, не из таких боёв выходил победителем!
Ты ещё беспечен, Аласов, ещё любуешься своим молодечеством, а между тем уже начертан тебе приговор: в Арылахе ты не жилец. Ты переступил границы дозволенного, попытался использовать в борьбе жену мою, дочь! Ведь всё, что происходит в последнее время с Надей, скандалы в семье — это опять-таки по твоей вине.
Правда, Аласов оказался холоден к своей юношеской любви. Настолько, что Пестряков (странно устроен человек!) даже пожалел Надежду. Острым своим умом, шестым чувством Пестряков понимал: сейчас нельзя выказывать ревности. Сам Аласов равнодушием своим её отрезвит. Вот тогда-то Надюшка и почувствует себя виноватой перед мужем, вернётся к нему душой!
Прогноз, увы, не оправдывался.
Тимир Иванович прислушался: из спальни доносились всхлипывания. Ничего, пусть поплачет! Не забывай, дорогая: ты моя жена, у нас с тобой дети. Скоро двадцать лет, как ты делишь со мной супружеское ложе. И до конца своих дней ты будешь моей женой!
— Папа, газетки пришли!
Тимир Иванович вздрогнул.
— Папа, почему мама лежит?
— Отдыхает.
— А Лира?
— Тоже отдыхает, деточка.
Он посадил мальчика на колено, крепко прижал к себе. Нет, никаким Аласовым никогда не разрушить его дом, его мирное счастье!
От детских ручонок, от тёплого дыхания словно выгорел недавний гнев Тимира Ивановича. Как бы ни клубились тучи над ним, сердце подсказывало: всё будет хорошо.
Хорошо… Но что она сейчас наговорила! «Ты украл у меня жизнь…» А ну, как уйдёт в самом деле? Пусть не к Аласову, а вообще — бросит дом, заберёт с собой ребятишек. Разве разводы редкость в наши дни?
От этой мысли Тимиру Ивановичу стало совсем плохо. Он живо представил себя одинокого, неухоженного, как он сидит за грязным столом в пустом доме. Эй, Аласов, слышишь ты меня, Аласов! Не будет по-твоему! Я терпел твои фокусы долго,
Тимир Иванович сильнее прижал к себе ребёнка, словно боясь, что вот сейчас войдёт кто-то и отберёт его.
— Сыночек, кушать хочешь?
— Хочу, папа.
— Дорогой мой, пушистый…
XXV. Достигшие шестнадцати
Стояла самая холодная пора года — темнело уже в два часа дня, морозный туман давил на плечи, прохожие находили дорогу ощупью.
Пропустив Саргылану вперёд (та догадливо нырнула в туман), Майя крепко взяла Аласова под руку и спросила без обиняков:
— А теперь скажи — что с тобой, какая беда?
— Никакой беды. Даже напротив… Слыхала новость: пятнадцать моих ребят хотят остаться в колхозе?
— Это понятно. Но не потому же у молодца широкая спина сузилась?.. Какие ещё новости?
— У Кылбанова в гостях побывал… Майя, а он ведь псих!
— Открыл Америку. И чего тебя понесло? К Кылбанову родная сестра и та лишний раз не заглянет!
— В другой раз и я не пойду! Но результат определённо есть: теперь я твёрдо знаю, что в школе с процентами нечисто. Надо бить во все колокола.
— Думаешь, это тебе сойдёт с рук?
— Знаю, предупреждён. Правда, пока по-дружески. Но что делать? Разве ты скажешь мне: не лезь, не суйся? Что молчишь?
— Не знаю я, Серёженька. Право, не знаю…
— Дурацкий у нас разговор: «Не знаю, не знаю»… Любимая поговорочка перестраховщиков!
Она остановилась, взяла его за отвороты полушубка и притянула к себе:
— Боюсь я за тебя, Серёжа. Если с тобой что случится, если снова я одна…
— Майка!
Но она и сама испугалась сказанного, оттолкнула его, оступилась в сугроб.
На афише перед клубом была нарисована толстощёкая девица, рот её был так широко разинут, что в него можно было бы всыпать добрый мешок картошки. Под этим ртом крупными буквами (крупнее названия фильма) извещалось, что «дети до 16 лет не допускаются».
Зал колхозного клубика, неуютный, с унылыми скамьями и побуревшими от времени плакатами на стенах, оживляла лишь сверкающая в электрическом свете пышная бахрома изморози — здание насквозь промёрзало по углам. Пар из многих ртов сливался под потолком в облако.
Клуб был полон. Сошлись сюда едва ли не все арылаховцы, достигшие заветных шестнадцати лет: семейные пары, старшеклассники, старушки, кое-кто из учителей, колхозные правленцы. К Саргылане присоединился Евсей Сектяев, и они затараторили, словно нарочно, чтобы оттенить хмуро сидящих рядом Сергея и Майю.
Началась музкомедия. Показывали каких-то ярко одетых колхозников, которые беспрестанно пели частушки и хохотали. Все они куда-то мчались на мотоциклах и в сверкающих «Москвичах», а также обильно ели. В цветном изображении блюда выглядели эффектно, помидоры и окорока лежали будто живые.