Бьется сердце
Шрифт:
Аксю задумалась, замолчала надолго.
— И вот — война. Пришла, проклятая, всю жизнь крест-накрест. У меня на том всё и кончилось. Первые ушли Вася, Коля Кондратьев, Фёдоров. Конечно, в колхозе сразу пошли срывы. Стали нас бросать то туда, то сюда, поломалась бригада. А потом и мой Егор ушёл. Когда прощался, сказал: «Вернёмся — опять одной бригадой работать будем». И не вернулся. И Вася не вернулся. И Митин, и Фёдоров. Коля Кондратьев на одной ноге пришёл. Дора на третьем году войны сопровождала колхозный гурт за Медвежью речку, простудилась в дороге и померла… А Нюту замуж взяли в другую деревню… Вот
Гоша и мучился, и гордился, и стыдно было ему, когда мать разрыдалась, долго не могла уняться, но когда сказала о премии, не без тайной гордости покосился на товарищей, особенно обрадовало его, что Лира это услыхала. Пусть знает, что не всегда Кудаисовы были посмешищем деревни, не всегда они славились скандалами. Мать его когда-то была молодой и весёлой, знатной колхозницей была — премии получала!
Молодой была… Гоша никак не мог представить себе мать молодой. Сколько помнит её, всегда она была старая, измученная. Как горько сказала она тогда учителю Аласову: «Ко мне жизнь всё задом». Мать часто рассказывала, какая в войну нужда была, как жилось голодно. Да и потом не легче. Эти драки проклятого пьяницы, откуда только он взялся на их горе! Не раз замечал Гоша, с какой тоскливой завистью смотрит мать на женщин, которые проходят мимо их хибары. Женщины хорошо и тепло одеты, сытые, бывает, под руку со своими мужьями… А у неё одна забота день и ночь: как прожить, как детей накормить, одеть. «Мама, а что же ты сама не ешь?» — «Кушай, кушай, сынок, я не голодная, я пока готовила, наелась…» И стареет, стареет, год от году всё заметнее, и всё больше страха в глазах. Неужто так ей до самой смерти теперь?
Гоша поднялся с постели, сел, глядя в душную темноту. Нет, сказал он себе, нет, так нельзя. Серьёзно сказал, как мужчина, как человек, которого жизнь подвела к единственно верному решению. Нет, так дальше не будет, по-другому будет. Весной кончу десятый и сейчас же на работу. На самую тяжёлую! Чтобы хватало трудодней на всё: и мать поддержать, и сестрёнок поставить на ноги. Правда, она всё об институте твердит. Хочется, чтобы как у людей, чтобы дети в жизни не бедствовали из-за куска хлеба. Не беспокойся, мама, станем людьми! Вон колхозный партсекретарь Бурцев — простым фуражиром был, а теперь зоотехник, выучился без отрыва от колхоза.
Я всё смогу! Только бы мать не помешала. А на Антипина, на этого пьяницу, разве можно надеяться? Ты на меня надейся, мама! Скорей бы утро… Он встанет и сразу же всё скажет ей. Не заколеблется, не отступит! И ещё увидит, как мать улыбнётся, как сестрёнки станут бегать по деревне в белых заячьих шубках…
А Лира?! Они столько раз фантазировали, когда вместе шли, бывало, в школу: она поступит в МГУ, он в Тимирязевку, это в Москве, говорят, совсем рядышком.
Выходит, этого теперь не будет? Но ничего, ничего, надумал всерьёз, значит, чем-то и поступиться надо. Ничего! Лира окончит свой филфак и вернётся преподавать литературу сюда же, в Арылах…
На первой перемене он отозвал Юрчу Монастырёва в сторону. Юрча тоже мечтал о Москве, и у них было нечто вроде мужского договора — в столице держаться вместе. Отозвал, не глядя другу в лицо, твёрдым голосом,
— Слушай, Егорша, ты — молодец! О тебе обществу нужно сообщить, народ должен знать своих героев!
Не успел Кудаисов и рта раскрыть, как Юрча уже митинговал перед классом:
— Братцы, народы! Гошка после выпускного добровольцем идёт в колхоз работать! И подаёт на заочный! Нашего общего друга Антипина сдаёт в металлолом на переплавку. Высшая форма сознательности!
Последнее время десятый класс постоянно пребывал во взвинченном состоянии. Его то и дело сотрясали общественные катаклизмы, по поводу чего мужчины держали речи, а женщины, как водится, кричали «ура» и в «воздух чепчики бросали». То история с пастухом Лукой Бахсытовым, то возвращение в строй изгнанника Макара Жерготова, то взбудоражившее всех известие, что старый Левин подарил деревенской молодёжи дом с библиотекой, то находка Вани Чарина. А теперь вот — Гоша Кудаисов.
И снова загомонил десятый класс, слава опустилась на плечи очередного героя. Гоша под этим бременем сидел уткнувшись в парту и головы не поднимал.
— Гоша, неужели правда?
— Что тебе взбрело, Кудаисов!
— Пусть Егорша сам скажет!
— Ой, девочки, как романтично! Егоршин отец, помните, как сказал: я вернусь. И вот в колхоз опять приходит Егор Кудаисов!
— Нинка, тебе бы романы писать!
— А что!..
Лишь одного голоса Кудаисов так и не услышал — голоса Лиры. Глянув в её сторону, он перехватил её тревожный, вопрошающий взгляд и ещё ниже опустил голову: не Юрче Монастырёву, а ей нужно было рассказать прежде всего. Ах ты, дурила!..
— Я вот, Гошка, посмотрю-посмотрю на тебя, да и сам тот же номер выкину… Работать и учиться заочно — чем плохо? На заочный и устроиться легче, — говорил между тем Ким Терентьев.
Он с силой двинул Гошку в бок и уселся с ним рядом. Они сидели, подперев друг друга плечами и вроде бы даже чуть-чуть обособившись от остального галдящего народа.
— Мой дядька бригадиром был, а я что же? Вдвоём двинем, верно?
— Почему это вдвоём? Может, больше наберётся!
Это Макар Жерготов сказал. Будучи человеком рассудительным и «мятым жизнью», он не хлопал по-ребячьи в ладоши, не шумел зря, а с основательностью взрослого человека лишь усмехнулся отчаянному порыву Терентьева:
— Тут, брат, никакого особенного геройства не требуется. Для меня, например, этот вопрос давно решён. Считай, уже трое нас, ещё кого-нибудь сманим. И будет у нас своя бригада.
— Бра-атцы, это идея! Свою ферму, трактора свои, непременно автомашину,
— Ты, Юрча, ещё вертолёт потребуй!
— А ферму возьмём ту самую, Чаран, куда после бурана ходили! Там луга, озеро можно соорудить. Нет, серьёзно! — Монастырев ещё пуще взвинтил себя. — Первая ферма в Якутии! Во всей Сибири! Бра-атцы, я — всё! Остался…
Саша Брагин вовремя понял, что нужно брать бразды, иначе очень просто можно оказаться на обочине общего движения.
— Тише, люди! Во-первых, я сейчас перепишу всех желающих…
— Он перепишет! А сам-то? — Юрча Монастырёв с некоторой ревнивостью воспринял попытку комсорга вырвать у него инициативу из рук. — А сам что же?