Бетси
Шрифт:
Мы помолчали. Я знал, о чем он думает.
Этим помощником должен был стать я. Отец мечтал, что я пойду по его стопам и унаследую пациентов, которых он пользовал многие годы. Но получилось иначе. Мои устремления не имели ничего общего с медициной. Отец ничем не выказывал своего разочарования, но оно не составляло для меня тайны.
— Тебе следовало предупредить нас о приезде, Анджело, — упрекнула меня мама. — Мы бы приготовили обед.
— Ты хочешь сказать, что в доме нечего есть? — я рассмеялся.
— Чего-нибудь
За обеденным столом я сообщил им о грядущих изменениях в моей жизни. Джанно как раз подавал кофе. Горячий, крепкий, густой. Я добавил две ложки сахара, пригубил, посмотрел на них.
— Я завязываю с гонками.
На мгновение они застыли, потом мама заплакала.
— Почему ты плачешь? — удивился я. — Я думал, ты будешь счастлива. Вы с самого начала не хотели, чтобы я садился за руль гоночного автомобиля.
— Поэтому я и плачу.
Отца больше интересовала практическая сторона.
— Что же ты собираешься делать?
— Начну работать в «Вифлеем моторс». Номер Один хочет, чтобы я стал вице-президентом и вел специальные проекты.
— И что это означает? — спросила мама.
— Обычная работа. Утрясать неувязки. Принимать решения. Давать указания.
— То есть ты будешь жить в Детройте? — уточнила она.
— Какое-то время. Мне придется много ездить.
— Тогда мне надо отремонтировать твою комнату.
— Не торопись, мама, — вмешался отец. — Может, Анджело хочет жить отдельно. Он уже не мальчик.
— Ты хочешь жить отдельно, Анджело?
Под ее умоляющим взглядом ответить иначе я не мог.
— Зачем мне жить где-то еще, если здесь мой дом.
Мама просияла.
— Завтра же вызову маляра. Только скажи, какой цвет тебе больше нравится, Анджело.
— Цвет выбери сама, мама, — я повернулся к отцу. — Я должен сделать пластическую операцию. Мне предстоит постоянно встречаться с людьми, и я не хочу, чтобы они всякий раз отводили взгляд, посмотрев на мои ожоги. Помнится, ты говорил, что знаешь отличного специалиста.
Отец кивнул.
— Эрнест Ганс. Из Швейцарии.
— Вот-вот. Ты думаешь, он сможет мне помочь?
Отец пристально всмотрелся в меня.
— Это будет непросто. Но он сделает все, что возможно.
Я понимал, что он имеет в виду. Сломанный в нескольких местах нос, расплющенная левая скула, белые пятна ожогов на щеках и лбу.
— Ты сможешь обо всем договориться?
— Когда ты хочешь поехать?
— Как можно скорее.
Два дня спустя я уже летел в Женеву.
Доктор Ганс снял последнюю накладку со щеки и положил ее на поднос. Наклонился и начал внимательно разглядывать мое лицо.
— Поверните голову направо» налево.
Я выполнял указания.
— Улыбнитесь.
Я улыбнулся. Почувствовал, как натянулась кожа.
— Неплохо. В конце концов
— Поздравляю.
— Благодарю, — без тени иронии ответил он. Поднялся со стула, на котором сидел напротив меня.
— Вы задержитесь здесь еще на неделю, пока не исчезнет краснота. Беспокоиться тут не о чем. Это нормально. Мне пришлось растянуть оставшуюся кожу лица, чтобы она лучше срослась с пересаженной.
Я кивнул. После четырех операций в течение десяти недель еще семь — десять дней не имели никакого значения.
Он двинулся к двери, затем обернулся.
— Между прочим, если хотите, можете посмотреться в зеркало.
— Обязательно, благодарю вас, — но я не шевельнулся. Странно, конечно, но смотреть на себя я не спешил.
Он еще постоял, а потом, увидев, что я и не думаю подниматься, вышел из палаты в сопровождении шестерых то ли студентов, то ли ординаторов.
А я наблюдал, как медицинская сестра-англичанка перекладывает с подноса в контейнер для мусора использованные бинты, тампоны, прокладки. Она ни разу не повернулась ко мне, но я замечал бросаемые на меня короткие взгляды.
— Что скажете, сестра? Ужасно?
— Отнюдь, мистер Перино. Просто я не видела вас до той аварии. А вот по сравнению с тем, что было до операции, изменения разительные. Теперь у вас интересное лицо, даже красивое.
Я рассмеялся.
— Меня никогда не считали красивым.
— Да вы посмотрите сами.
Я оторвался от кресла и прошел в ванную. Встал перед зеркалом над раковиной.
И в то же мгновение понял, каково быть никогда не стареющим Дорианом Греем. Такое лицо было у меня в двадцать пять лет. Почти такое, с незначительными отличиями.
Нос стал тоньше, скулы — более выступающими, отчего овал лица удлинился. Белые следы ожогов исчезли, кожа розовела, как у младенца. И лишь глаза ни в коей мере не подходили к этому лицу.
Глаза тридцативосьмилетнего мужчины. Они не помолодели, они по-прежнему помнили боль и славу гоночных трасс.
В зеркале я увидел и медсестру, остановившуюся на пороге. Повернулся и протянул к ней руку.
— Сестра.
Она поспешила ко мне.
— Вам нехорошо, мистер Перино?
— Будьте так любезны, поцелуйте меня.
Она заглянула мне в глаза, кивнула. Положила руки мне на плечи. Наклонила к себе. Поцеловала.
В лоб, в обе скулы, в щеки и, наконец, в губы. Я почувствовал струящуюся из нее доброту и нежность. Поднял голову.
В уголках ее глаз сверкали слезинки, губы дрожали.
— Вам стало легче, мистер Перино?
— Да, сестра, благодарю.
С моих плеч словно свалилась гора.
Глава 7
— Обойдется недешево, — тяжело вздохнул Лорен Хардеман Третий.