Бета-версия
Шрифт:
— Морс! — тарабаню я. — У тебя есть кое-что моё.
За дверной панелью слышится какой-то странный шум. Возможно, они до сих пор трахаются. Но мне как-то наплевать на то, что я прерву их идиллические потрахушки. Спать всего два-три часа, потом тренировка, потом паковать капсулы, потом…
— Морс! Верни мне нож и трахайтесь дальше!
Возня за дверью затихает на несколько мгновений, а затем я слышу женский визг и грохот. И визг этот не похож ни на звуки, издаваемые во время секса, ни на крик испуганной девушки. Это короткий, отрывочный взвизг, который издают перед ударом.
— Морс, бля! — тарабаню
Какое-то время за дверью царит тишина. Затем слышатся шаги и дверная панель отъезжает в сторону.
Абсолютно голая Ева хватает меня за шею, тянет на себя, подсекая ноги, и каким-то невероятным приёмом ещё в полёте переворачивает моё тело в воздухе, роняя меня лицом в пол.
— Ева Штерн, полиция сити, восточный спецотдел, — слышу я у себя над головой, чувствуя, как на руках затягивается зип-локер.
Я думаю о том, что полиция, как всегда, не торопится. И ещё, о том, что очень странно видеть Еву обнажённой, с расплывающимся под глазом синяком и несколькими свежими не то царапинами, не то порезами, деловито задающую вопросы. Ещё страннее слышать её голос в серьёзной беседе: давно ли знаю Морса, знаю ли его настоящее имя, как познакомились, были ли с его стороны попытки перевести отношения в интимное русло. Где живу, как часто общались. Знаю ли Вивьен Жаккар, Леа Омини, Марию Колёсникову… Я отвечаю, что знаю. Точнее, знала. Все мои ответы она фиксирует в противоударный непромокаемый полицейский наладонник.
— Тяжело поверить, что это он, — говорю я, кивая на связанное бессознательное тело, когда вопросы иссякают.
— А ты вон туда глянь, — Ева кивает на низенький столик с тремя, стоящими друг к другу под углом, зеркалами. — Руками не трогать. Экспертам ещё образцы брать.
Там лежит планшет для рисования с характерным сколом: именно его я видела у Леа — художницы, для которой Морс искал виды с крыши. Там лежит фигурный иньектор Марины, торчавшей на модельных наркотиках, — вычурный дракон, прикусывающий кожу зубами-иглами, — редкая вещица, сделанная на заказ. Здесь и фенечка танцовщицы с французскими корнями… И отдельно, в какой-то понятной только Морсу последовательности выложены импланты. Я узнаю лишь дальномер художницы — тяжело его не запомнить, если видел всего несколько недель назад, нависший над глазом Леа. Полагаю, остальные тоже принадлежали тем, кого уже нет. На некоторых из них я вижу бурые вкрапления, но не хочу думать о том, что это.
— Это какой-то грёбаный алтарь, — слова тяжело выталкивать из горла. — А как он их…
— На кухню загляни. Если не боишься, — спокойно говорит Ева, и в очередной раз повторяет: — Руками ничего не трогать!
Я боюсь. Точнее, мне противно увидеть то, что я представила, но на кухню заглядываю. И вижу там промышленную электромясорубку, установленную над стоком в умывальник. И глядя на этот агрегат, спрашиваю сама себя: от чего люди слетают с катушек? Есть ли какие-то общие признаки, которые проявляются у всех? Признаки, по которым можно определить, что человек вот-вот совершит что-то безумное, опасное для себя или окружающих?
— Куда его теперь?
— На опыты, — флегматично жмет плечами Ева. — Их всех в последнее время на опыты. В «Байотех» или в «Фарматикс». Кто больше заплатит за материал.
—
Я некоторое время стою посреди комнаты молча, а потом вспоминаю, зачем пришла:
— Я за ножом вообще-то пришла. Не знала, что всё так вот…
Ева усмехается. Засовывает руку под тахту и, пошарив там, достаёт нож.
— Забирай и вали, — протягивает мне его рукоятью вперёд. — Вовремя ты тарабанить начала. Чуть позже и это был бы не нож, а вещдок. Возможно, даже в деле о моём убийстве.
— Ну, блин, хоть где-то я вовремя.
Я уже собираюсь уходить, как Ева бросает мне вслед:
— И с торговлей на пару недель притормози.
Останавливаюсь в дверях и разворачиваюсь, глядя на голую полицейскую с недоумением:
— Как девушки пропадать стали, много чего всплыло. Ты тоже у них на карандаше.
— И ты меня вот так просто отпускаешь?
Ева пожимает плечами.
— Возможно, ты ещё одумаешься. И станешь хоть кем-то.
— Я уже стала, — отвечаю ей и, включив музыку, шагаю за дверь.
Я думаю о том, что соврала Еве. Ведь Блэки Лоулесс в очередной раз повторяющий простенький припев, отзывается глубже чем в сердце.
11. БЕТА-ВЕРСИЯ, stage 4
Меня не бьют, не запугивают. Мне просто не дают спать. Первое время это кажется сущим пустяком, потому что я на стимах. Но их действие не вечно. И как только оно прекращается, за меня принимается недосып последних дней.
Мне ничего не объясняют. У меня ничего не спрашивают. Просто в тот момент, когда мозг начинает терять связь с реальностью либо раздаётся оглушающая сирена, либо изменяется угол стен, когда я пытаюсь облокотиться на одну из прозрачных перегородок, либо меня окатывает ледяной водой, рывком выдёргивая из состояния полудрёмы-полубреда, в котором я пребываю уже не знаю сколько времени. Единственная деталь в камере — часы на стене.
Как же забавно устроен наш мозг. В зависимости от ситуации он может растягивать мгновения до часов, а часы сокращать до мгновений. Чаще всего счастье съедает время очень быстро, а неприятности замедляют его бег. И чем хуже ситуация, тем медленнее тянется время. В какие-то мгновения мне кажется, что между прошлой попыткой уйти в небытие и следующей проходят годы. Смежая веки я успеваю прожить кусочек абсурдной, наполненной несуществующими вещами и людьми жизни до того момента, как очередной поток воды или рвущий барабанные перепонки визг не выдернет меня из этого состояния, чтобы через какое-то время я не впал в него же.
И наступает момент, когда время перестаёт вообще что-либо значить. Ничего не значат и стеклянные стены, за которыми пустота. Ничего не значит забранный решёткой слив под ногами, в который стекает вода и моча — да я обделываюсь несколько раз, потому что совсем не контролирую свой организм, заблудившись во времени, отвратительном визге и скрежете, струях воды, потряхиваниях прозрачной комнаты, в которой я нахожусь.
Я перестаю контролировать и свой мозг, потому что уже не различаю манящего состояния сна от ненавистного состояния бодрствования. И не понимаю, вижу ли то, что вижу, наяву, или явь пытается мне присниться в те мгновения, когда я пытаюсь убежать от неё в сон.