Бета-самец
Шрифт:
— А вот и мы! — слышится из-за их спин голос Антона. — Принимайте, хозяева, гостей!
— Э! Санечек! Хорош отъезжать! — Антон тряс его за плечи. — Давай очухивайся. Я в сауну. Идешь? Давай, подтягивайся. До скорой встречи.
22
Но живым я его больше не видел.
Я проснулся от противного зудящего звука, влетавшего в открытую дверь. Или оттого, что замерз — и дрожал тяжело, как железный советский будильник. Или от совокупности всего противного и тяжелого, что обыкновенно окружает и наполняет похмельного мужчину средних лет, ночевавшего в пластмассовом шезлонге
— Полегчает. Жди, не умничай, — велел я себе и принялся напяливать одежду.
Всё было сырое, и пахло хлоркой.
Трезвонил — настойчиво, но с почтительными паузами — охранник, пришедший на смену. Очевидно, был предупрежден своим предшественником, отосланным домой, о неординарной ситуации на объекте: до сих пор начальство не устраивало ночных кутежей, да еще без охраны. Я несколько раз позвал Антона, морщась от бабахающего из-под потолка эха, и, все еще дрожа, отправился на проходную впустить охранника.
Вернувшись, заглянул в натопленную сауну. Пусто. Одежда Антона осталась сложенной на краешке лавки. Значит, не ушел. Снова звал его. Кричал, что собираюсь уходить. Попробовал вспомнить номер мобильного. Тут же десятки голосов в голове принялись выкрикивать числа, как будто я заглянул в комнату, в которой проходил чемпионат по лото. «А зачем я его ищу?» — удивился я. Даже сел от удивленья. Или оттого, что меня с самого пробуждения покачивало. Или просто захотелось присесть на дорожку.
— Вот и все, корешок! — крикнул я.
Разжевал ломтик лимона, надеясь хоть немного освежить рот.
За пиджаком пришлось идти в кабинет Антона, по переходной галерее, через вестибюль с новогодними гирляндами, мимо бывшего своего кабинета, через общую приемную с искусственной елкой.
Если выходить через проходную, придется идти мимо охранника. Идти мимо охранника не хотелось. Магнитный ключ от пожарного входа валялся у Томы на столе, поверх черновых смет. Спустился по дальней лестнице, прошел на площадку.
Антон лежал на левом боку, подвернув под себя руку и прижавшись лопатками к стене. Рот полуоткрыт. Вторая рука закинута за голову. Простыня, которую он связал узлом на плече, сбилась комом. Над углом правой брови, ближе к виску, темнела красная точка. Крови вытекло совсем немного.
Мой «Стример» валялся тут же.
Я зацепил травмат носком, переступая с ноги на ногу.
Я понял сразу: Влад.
Дальнейшее давалось тяжелей, но я справился.
Каждая мысль упиралась, грохотала по похмельным извилинам. А все же я умудрился ничего не упустить.
На двери в офисный корпус по-прежнему висел прикрепленный Антоном листок с просьбой не беспокоить. Его должно было хватить на первое время, чтобы сдержать любопытство охранника. Но для верности я прокрался к этой двери и запер ее на засов.
Когда устанавливали видеонаблюдение по периметру «Плиты», Антон приказал вывести сигнал и управление системой на мой компьютер. Одной из моих обязанностей было сверять время выезда машин, указанное в путевых документах, с тем, что фиксировали камеры. Случалось, водители упрашивали диспетчеров, и те вписывали время на несколько часов позже — так можно было успеть подшабашить по-быстрому на стороне.
Найти нужную запись не составило труда.
Влад правильно подметил, что с камер, установленных над забором и над проходной, пожарный выход не просматривается. Он прокололся в одном: проглядел
Подошел впритирку к забору. Капюшон надвинут на лоб, на плече спортивная сумка. О встрече, судя по всему, договорились заранее. Мне Антон по каким-то своим соображениям решил не говорить — полагаю, готовил нам с Владом сюрприз. Собирался разобраться сразу с обоими. Стукнуть себя в грудь, сказать: «Да что вы, мужики, ей-богу!»
Нажав на кнопку звонка, Влад повернулся спиной к двери. В этот момент капюшон сполз на затылок, приоткрыв нижнюю часть лица. Ждал полторы минуты, пока ему открыли. Еще через четыре минуты вышел. Я кое-что домыслил для этих четырех минут — пока не знаю, насколько верно. Скорей всего, он выстрелил сразу, с порога. Мог сказать что-нибудь перед этим. Они могли даже перекинуться несколькими короткими фразами. Если верно предположение, что Влад выстрелил сразу и несколько минут после выстрела провел возле рухнувшего Антона, — это, полагаю, свидетельствует о том, что убийство было случайным. Влад стрелял в лицо. Влад был настроен серьезно, но рассчитывал лишь нанести увечье. Не знал, что с такой дистанции выстрел из «Стримера» смертелен. Потому и стоял там, над телом Антона, осмысляя случившееся, решая, как действовать дальше.
Мне хочется верить, что было именно так.
Почему Влад пришел рано утром, в день новогодних выходных, в «Плиту», я тоже пока не знаю. Возможно, Антон пригласил его ходить в заводской бассейн: полезно для позвоночника.
Я остановил регистрацию видеосигнала и стер записи со всех камер, сделанные после Нового года. Потом открыл в «Блокноте» лог-файл и отредактировал вручную дату остановки регистрации. Теперь получалось, что система перестала записывать перед самым боем курантов, в ноль-ноль часов минувшего года. Могло сойти за программный сбой. По крайней мере, я на это рассчитывал. (Впрочем, следователь с видеокамерами особенно не возился.)
Протерев травмат, я взял его в правую руку, чтобы оставить свои отпечатки.
Зашел в кабинет Антона. Проверил его мобильник: несколько пропущенных звонков от жены. В исходящих тоже ничего незнакомого: с Владом они не созванивались.
Уладив технические детали, сходил в бассейн за остатками «Бурбона». Почему-то постеснялся лезть к Антону в бар. Пока головная боль растворялась в новых порциях алкоголя, я зубрил версию, которую выложу ментам. Выпивали с партнером, мирились после прошлогодней ссоры. Бассейн, сауна. Задремали. Почудилось, что кто-то вошел в здание через пожарный вход, я спустился туда, подошел к двери, сзади меня окликнул притаившийся Антон — решил пошутить. От неожиданности я испугался. Пьяный, спросонья. Повернувшись, выстрелил. Случайно. Не глядя. Пьяное непредумышленное убийство.
— Такие дела, — сказал я, разглядывая семейную фотографию на стене: Антон и Оксана целуют в сплюснутые щеки смеющихся детей. — Простите.
Все было готово для последнего шага. Сердце сжалось.
Как, уже?
Ну да.
Так скоро?
Если бы не похмельный пресс, заметалось бы сердечко, заверещало тонущей мышью.
Очень хотелось потянуть время. Чего-то эффектного захотелось напоследок. Душевного разговора, на худой конец. Перед трагическим финалом (перед тем как выйти под шквальный огонь или вот — предаться в руки правосудия) герой звонит дорогому для него человеку — который не подозревает, естественно, из какого пекла ему звонят, и они ведут легкий трогательный разговор, звучащий пронзительно в силу известных зрителю обстоятельств. Вечная слабость таких, как я, — что-нибудь пронзительное.