Бета-самец
Шрифт:
— В общем, сказал, чтобы я наказание принял. От светских властей. Суд, все дела.
— Так.
— Я, Саша, отцу Феофану не стал говорить, что у нас без суда обошлось. Человек в монашестве пятьдесят два года. Еще при советской власти постригся. У него в представлении всё, как раньше было. Насчет судов там и прочая. Понимаешь?
— Допустим.
— Насчет того, что вдове с жильем помог, отец Феофан одобрил. И что я вдову с парнишкой решил по жизни не бросать, помогать им.
Тут бы и разобраться с главным. Хороший шанс. Лучше не бывает, чем самый первый. Встать, пройтись свободно, смерив
— Главное — покой в душе обрести, Саша. Так?
— Точно.
— Вот за него и выпьем.
И вот ведь какая засада. Бета — не какая-нибудь там лямбда, сигма завалящая или омега. В отличие от этих, каждая бета всенепременно, хотя бы раз в жизни, имеет шанс стать альфой. А бывает, что и каждый понедельник шанс такой выпадает. Всего-то и нужно — на голову подрасти. По крайней мере, попробовать. С омегами все проще. Омегам — чем альфа, стало быть, самцовей, тем милей. Лишь бы здоровья на всех хватало. Природа, ничего не попишешь. А бетам сердешным горизонты открываются всякие, перспективы. Они — вот же в чем самая гадкая гадская гадость, они каждый раз выбирать должны: стелимся или попробуем, стелимся или пробуем… Не могут не выбирать. Но и выбрать не могут.
Дышится, пожалуй, полегче. Бета-зависимость ослабла. Но свободы зубастой, настырной — в организме не ощущается. Нет чувства «как хочу, так и будет», которое вело в самом начале — в тот недолгий период после армии, прожитый на свой страх и риск, без Антона Литвинова. Нет свободы, закончилась. Все тот же обрюзгший средней паршивости мужик. Всюду второй и опоздавший.
Зря, наверное, остался.
— Понимаешь, Сань. Вины-то за мной никакой.
— Опять двадцать пять, — ввернул Топилин, но Антон его не слушал.
— А ведь все равно гложет. Душит. Даже мысли дурные в голову лезут: может, лучше было бы на зону? Я и на зону уже съездил. Да. Которая под Петровкой. Батя договорился там. Я им благотворительность возил.
— Благотворительность?
— Возил. Но на самом деле посмотреть ездил.
— Чего лишился?
— А ты, Саш, не подначивай… Посмотреть ездил, что да как. Просто посмотреть.
— Посмотрел?
Антон кивнул угрюмо.
— Сами пусть в дерьме своем бултыхаются. Половину всего, что я привез… Саша, я еще уехать не успел… тут же смотрящему оттаранили. Понял? Вот так вот. Взыскание от светских властей.
— В общем, не подошло тебе?
— Ни хрена не подошло, корешок.
Разнервничался, принялся разливать виски по стаканам.
— Приходишь к венерологу, а там потаскуха, — сказал Топилин, хлопнув Антона по плечу. — Да, корешок?
Тот лишь поморщился: завязывай умничать, не темни.
Тамара была отправлена домой с указанием наклеить на дверь офисного корпуса объявление, которое Антон набрал и распечатал собственноручно: «Все ушли на фронт. Не беспокоить».
— Это
Откровенного разговора, к которому призывал Литвинов, так и не состоялось. Стараясь не отставать от Антона, Топилин, как обычно, перебрал и вскоре, придавленный алкоголем, погрузился в тупую апатию. Антона, впрочем, это не смущало. Сам он говорил без умолку, посматривая на Топилина, как переговорщик, который только что прочитал записку, извещающую о том, что его условия приняты, — но придется соблюсти этикет. Приунывшему корешку наливал теперь понемногу. Его же стакан пустел и наполнялся с прежней скоростью.
Придвинулся совсем близко, Топилин ощущал его дыхание на своей щеке.
— Я тебя, Саша, очень понимаю. Очень, — шептал Антон. — Анна редчайшая женщина. Я от чистого сердца. Вот те крест. Удивительная. Вот сколько у меня баб было — и ничего похожего. Красивей, да, были. Но вот любую вспомнишь — рядом с ней — тьфу, как подделка дешевая. Да. Как такой осталась в своем гадюшнике, не понимаю…
Разлил, выпили.
— Сейчас отказывается на новую квартиру переезжать, — он прожевал орешек, одновременно оценивая реакцию Топилина. — Знал об этом, нет? Отказывается. Там, у себя живет, в коммуналке. Ну, ничего… Даже телефон сменила. Ничего, и с этим справимся… Правильно? Ну, взбрыкнула женщина. Мало ли. Пройдет. Пройдет, ничего. Я сейчас с сыном ее налаживаю. Врать не буду, получается не ахти. Но ничего. Как говорится, велика беда начало. Потихоньку, полегоньку.
О том, что настала глубокая ночь, напоминал рев двигателей, проносившихся иногда за стеной: любителей погонять по пустым улицам в Любореченске хватало. Свет падал из коридора в распахнутую дверь. Вода в бассейне ходила темными волнами, сонно помешивая пропахший хлоркой полумрак. Голый и отчаянно пьяный Топилин стоял на краю бассейна, любовался переливами — то на потолке и колоннах, то на воде — и представлял, как прыгнет с бортика, взметнет фонтаны брызг.
— Не могу свет включить, — сказал Антон, возвращаясь. — Прикинь, забыл, где выключатель.
Он запустил тапками в разные стороны и бросился рыбкой в воду. И взорвалась водяная гладь, и взметнулся фонтан, и тени закружились вихрем.
— Говнюк, — бросил Топилин в расползающееся пенистое пятно.
Антон вынырнул с пронзительным рыком, будто очередной ночной шумахер, заблудившись, протаранил стену бассейна.
— Холодная! — крикнул и, шумно отфыркиваясь, поплыл к ступенькам. — Срочно нужно топлива подбавить.
Поднявшись на бортик, принялся выуживать мобильник из кармана запутавшихся брюк. Операция давалась ему с трудом.
Передумав нырять, Топилин уселся на лавку.
— Я в фирму не вернусь, Антон. Это закрытая тема.
Антон никак не отреагировал.
Вызванный с проходной охранник, потасканный мужичок неопределенного возраста, перенес в бассейн выпивку и закуску, достал простыни и полотенца из кладовки, включил свет и вслед за Томой был отправлен домой.
Топилин, при охраннике стыдливо прикрывшийся локтем в позе роденовского мыслителя, внимательно наблюдал за тем, как Антон запросто, без малейшего замешательства, разбрасывает указания: это давай сюда, это туда поставь.