Бессонный всадник
Шрифт:
Инженер достает из сумки гербовую бумагу, пододвигает керосиновый фонарь, пишет. Потом читает вслух: «Мы, нижеподписавшиеся, совершеннолетние, полноправные граждане, временно находясь в Лисьей Пещере, с подобающим уважением свидетельствуем перед Вами… – Инженер в задумчивости скребет подбородок. Затем продолжает: – …что, воспользовавшись нашим сном и под лживым предлогом – якобы в этих краях бедняки, не имеющие пончо, замерзают, а также воспользовавшись нежностью и высоким благородством Вашей души, наши жены осуществили непозволительное возвращение пончо, подаренных нами Вам в знак признательности, восхищения и благодарности…»
– Давайте подпишу!
– Минуточку! Еще один пункт.
Инженер пишет:
«Признавая,
– Согласны?
– И спрашивать нечего, господин Инженер.
– А я думаю, в конце невредно бы приписать небольшое приветствие. Комплимент, он никогда лишним не будет, а тем более когда с женщинами дело имеешь.
– Что вы на это скажете, господин Инженер?
– Нет, погодите! Давайте уж без фокусов! Если не ошибаюсь, вы сами мне предложили свои пончо?
– Правильно, сами, господин Инженер.
– Ну, тогда в соответствии с вашими пожеланиями я и постараюсь выразить ваши чувства в двух словах. Например, так: «Мы знаем, что человек праведный, идеальный и в физическом, и в моральном отношении не ощущает, ни холода, ни жары, и потому принимает подношения исключительно и только с той целью, чтобы не обидеть тех, кто его умоляет их принять».
– Прошу прощения, господин Инженер. В прошениях в конце обязательно пишут: «…в просьбе моей прошу не отказать». Я знаю!
Инженер потрепал говорящего по щеке.
– О чем же еще просить, если все, чего ты хотел, уже сделано? Я же беру пончо.
– Подписываем! – ревет Пастрана.
– Подписываем! Подписываем! Подписываем!
Все в восторге сбрасывают с себя пончо. Я их принимаю. Музыка, выпивка, всеобщее веселье. Я засыпаю на мягкой шерстяной куче. Мне снится, что… Крики разбудили меня. Инженер отбивается от плачущих женщин.
– Нет, тысячу раз нет! Вы что, дурака нашли? Каждый вечер мне дарят пончо, и каждое утро их у меня отнимают.
– Мой муж был не в себе, господин Инженер.
– Ты его подпись знаешь?
– Знаю, господин Инженер.
– Ну, так гляди: он мне дарственную подписал.
– Подписал?
– Смотри сама. Женщина глядит на подпись.
– Подписал, так пусть околевает! – кричит она.
Женщины шумно удаляются. Инженер садится на лошадь. Мы направляемся на Пампа-Ликор. Эти болотистые места никто почти не знает. Чем выше мы поднимаемся, тем становится холоднее. Ледяной ветер. Члены общины стучат зубами.
– Дон Тупайячи.
– Слушаю вас, сеньор Пастрана.
– Я совсем закоченел, дон Тупайячи.
– Да, холодно, сеньор Пастрана.
– Если так пойдет, я превращусь в сосульку. Дайте взаймы одно пончо, дон Тупайячи!
– Инженер не велел давать взаймы.
– Ну дайте напрокат.
– Инженер не дает напрокат. Продать – другое дело. Это – да. Хозяин мне сказал: «Тупайячи, если хочешь давать напрокат, можешь давать свои штаны. Мои пончо напрокат не даются. Я их продаю».
Темнеет. Привал. Люди собирают сухой коровий навоз, разжигают костры. Но костры плохо греют.
– Имейте совесть, дон Тупайячи. Дайте напрокат пончо. Хоть самое плохое. Я вам десять солей заплачу.
– Напрокат не даю. Продаю только.
– Сколько, стоит это пончо? – спрашивает Понсьяно.
– Которое?
– Вот это.
– Это шерсть альпака, чистая.
– Что вы мне говорите, ведь я же его сам ткал, бессовестный вы человек!
– Меньше, чем за сто солей, отдать не могу.
Столковались на восьмидесяти. В торговле всегда так: первая сделка клеится трудно, а там, глядишь, как пойдет – рук не хватает. Хозяин наставляет меня: «Не надо расхваливать товар, Тупайячи. Горные холода лучше всякой рекламы».
Глава пятнадцатая,
о падении почтарского искусства
На этом-то деле начальник почты дон Селестино Матос и свихнулся. В день победы при Аякучо, в самый разгар праздничной церемонии этот до сей поры никому не известный чиновник укусил за руку судью, который милостиво удостоил его рукопожатия. Верный телохранитель судьи Ильдефонсо Куцый пустил в ход кулаки и тем спас высокое должностное лицо от ярости начальника почты. Оттесненный сопровождающими лицами, дон Селестино возопил: «За что вы меня презираете? Почему убегаете? Чесоточный я, что ли?» А ведь никто его не презирая. Вся беда случилась от очков. Зрение у дона Селестино было никудышное – в зеркале себя не видел. Решил он обратиться к помощи медицины, пошел к фельдшеру Канчукахе. Выписал фельдшер дону Селестино очки. Тот поехал в Серро-де-Паско, заказал и через несколько недель получил, Но то ли фельдшер не так выписал, то ли городские окулисты что перепутали, а только оказалось, что очки у дона Селестино чудные-пречудные: все предметы уплывали куда-то вверх. Люди шли навстречу дону Селестино, потом складывались пополам и испарялись. Дон Селестино мужественно встретил несчастье. Завидя его, друзьями недруги убегали. А дон Селестино был человек щепетильный. Столкнувшись с всеобщим презрением, стал он обвинять себя во всяческих грехах, стал все больше и больше отдаляться от людей. И наконец, девятого декабря, по утверждению одних, пятнадцатого марта, по утверждению других, лишился рассудка.
Судья Монтенегро распорядился отправить его в больницу в Серро-де-Паско, и место начальника почты оказалось свободным. Мешки с корреспонденцией сваливали пока что в помещении местного суда. Как-то вечером судья скучал, и взор его случайно наткнулся на брезентовый мешок с письмами. Тут судья с удивлением обнаружил конверт, адресованный префекту Серро-де-Паско. Кто бы это мог переписываться с высшим должностным лицом округа? Оказалось, что автор письма – дон Эулохио Венте, директор школы в Янакоче. В письме дон Эулохио излагал префекту все неудобства, которые, «по моему скромному суждению, принесет, введение нового календаря по приказанию сатрапа нашей провинций пресловутого доктора Монтенегро. Этот чиновник, пользуясь тем, что в распоряжении его имеются две тюрьмы, одна – государственная, в Янауанке, другая – частная, в его имении, отменил календарь, действующий во всем мире, и самоуправно, своею властью ввел новый. За последние месяцы, согласно этому календарю, протекло много лет, так что я сам, хотя и решительно отвергаю упомянутые махинации, нахожусь в затруднении, каким месяцем и каким годом пометить это письмо. Не желая вступать в какие бы то ни было дискуссии, я лишь позволю себе сообщить Вам, господин префект, о трудностях, которые возникли в связи с новым календарем на нашем педагогическом поприще. Учителям и вообще-то нелегко бывает заставить детей запомнить даты великих событий нашей истории; можете себе представить, господин префект, что же будет теперь. Если так пойдет дальше, дело кончится тем, что мы станем праздновать свои поражения и оплакивать победы».
Судья побледнел. И в это же время побледнел сидевший в секретариате суда, неподалеку от его кабинета, представитель торгового дома в Уанкайо, прибегший к судебной власти, дабы просить наложить арест на имущество некоего Эгмидио Лоро, злостного неплательщика по векселям, выданным при покупке швейной машины «Зингер». Эгмидио Лоро утверждал, что кредитор «не опротестовал векселя в течение законного срока», и тем самым долг может считаться погашенным.
– Срок третьего векселя истекал тридцатого декабря, мы же опротестовываем его третьего января, то есть в течение законного периода, – твердил приезжий из Уанкайо.