Бессмертный
Шрифт:
Он взял колбу с дистиллятом и вынул пробку. Что-то белое и блестящее выпорхнуло из колбы, его крылышки промелькнули так близко от моего лица, что я вскрикнул и отшатнулся. Гебер вздохнул. Странник засмеялся. Гебер извлек из своего белого балахона маленький золотой пузырек и вытряхнул из него две капельки густой маслянистой жидкости — в колбу-дистиллят. Он начал читать певучим голосом:
— Одна природа радуется другой природе. Одна природа торжествует над другой природой. Одна природа побеждает другую природу!
Внутри колбы с дистиллятом вспыхнула искра. Она занялась крошечной радужной точкой света и выросла в шар, заполнивший колбу. По мере своего роста он загорался поочередно разными цветами: сначала странным черным цветом, затем белым, желтым и лиловым. По комнате разнеслось эхо — резкий треск, похожий
— Что это за магия? — выдохнул я, и свет померк.
Комната стала прежней, и ее освещали только тусклые свечи. Гебер вылил дымящуюся жидкость из колбы в маленькую глиняную чашу и протянул мне.
— Прежде, чем был создан мир, существовал только Бог и Его имя, — произнес Странник. — Пока мы исправляем тебя камнем, который не является камнем, повторяй в уме слово, которое я шепну тебе на ухо. Это слово ты не должен говорить больше ни одному живому существу. Это одно из священных имен!
— Prima materia, [74] — сказал Гебер, — пей и возвращайся к своему существу!
Я взял чашу двумя руками, в которых до сих пор не прошло покалывание. Это была маленькая коричневая чаша, расписанная зелеными листьями и как-то странно холодная на ощупь. Я внимательно посмотрел на двух очень разных мужчин, что стояли передо мной в белых балахонах, и поднес чашу к губам. Странник наклонился и прошептал мне на ухо. Его шепот зазвенел у меня в ушах, и я глотнул горького эликсира.
74
Первичная материя (лат.) — согласно Аристотелю и алхимикам, примитивная бесформенная основа всей материи.
Гебер и Странник исчезли. Их просто не существовало, как будто они никогда и не стояли передо мной — ни Странник со своими головоломными загадками, ни Гебер с его язвительными наставлениями. Комната Гебера осталась прежней: ее освещали оплывшие восковые свечи на пустых деревянных столах, а на столе в центре стоял перегонный куб, который при кипении свистел. Я словно задохнулся. Ноги подо мной подкосились, и я рухнул головой вперед. Кое-как я ухватился за край стола, но удержался только на секунду. Колени подломились — должно быть, именно так чувствовал себя когда-то бедный, добрый, обреченный Марко, когда Сильвано подрезал ему поджилки, а дети смотрели на это с ужасом и болью, которая до сих пор не оставляла меня, — и вот я уже лежу на полу. Из последних сил, еще оставшихся в руках, я сел, прислонившись спиной к ножке стола. Комната сотряслась, и мое тело расчленилось: обожженные ладони полетели в глубокую синюю бездну, а туловище осталось само по себе, отдельно от головы, от дыхания и мыслей, которые перемешались в голове, как предметы в мешке у коробейника. Все распалось… Я понял, что сейчас умру.
Мне было горько оттого, что я умираю один, после того как столько лет, пока смерть неотступно ходила за мной по пятам у Сильвано, я все время надеялся, что, когда наконец настанет мой час, я умру в мире и покое и рядом со мной будет какая-нибудь добрая душа. Я вспомнил о Рыжем: может быть, его дух витает где-то рядом, чтобы встретить меня в загробном мире? Он с таким достоинством покорился смерти, когда понял ее неизбежность, что я решил последовать его примеру. Я вздохнул — или подумал, что хотел бы вздохнуть, потому что застывшая грудь не двигалась…
Меня охватила судорожная боль, и дыхание мое остановилось. Непрерывное биение сердца, к которому я так привык, замерло и затихло. Я услышал падение какого-то тела и, увидев лежащего на полу худенького светловолосого мальчика, понял, что это я покинул свое тело. Красивое было тело! Оно выглядело так, словно в скором времени ему предстоит вступить в пору мужества. Стройные ноги, мускулистые, сильные
И тогда я отвернулся. Я вдруг понял, что могу пойти куда хочу и теперь я по-настоящему свободен. Все существо мое переполнилось внезапной радостью. Теперь я смогу увидеть больше фресок Джотто. Я увижу прекрасный цикл фресок с историей святого Франциска Ассизского, о котором рассказывал мне старый друг брат Пьетро. А пока я парил над высоким холмом, украшенным двойным собором из белого мрамора — двумя церквями, поставленными одна на другой. От этих холмов струился бесконечный покой. Большое окно-роза в верхней базилике выходило на восток, и меня тянуло спуститься через него в трансепт церкви. И вот я парю перед изображением святого Франциска, читающего проповедь птицам. Это был добрый и веселый человек в коричневом монашеском одеянии. Склонив голову, он нежно протягивал руки к птицам, что летали по небу или сидели в гнездах. Его спокойные святые руки воплощали милость Божью к бессловесным тварям. И смирение великого святого было наполнено состраданием и жалостью. Из-за спины святого Франциска за этим чудом в великом изумлении наблюдал его товарищ, но он не делал резких движений, боясь потревожить робких пташек. Эту сцену обрамляли два дерева, а фоном была зелено-голубая святость самой природы. Благодаря своему дару мастер Джотто смог запечатлеть мгновение возвышенного покоя и святости, передав при этом живое тепло человеческих черт святого Франциска.
Я не смог задержаться, потому что рядом со мной что-то было — некая блистательная сила толкала меня дальше, кем бы этот «я» ни был. Сила открыла дверь, и я очутился среди вихря, неподвластного законам времени и пространства. Мимо меня, словно вода с карнизов, текли образы: булыжные улицы Флоренции, грязные, безмолвные и опустошенные чумой. Рынок с бочками зерна, корзины спелых абрикосов и столы со свежим мясом, только со скотобойни; прилавки с драгоценностями и вином, кувшины ароматного оливкового масла. Лица знакомых людей — смуглый Паоло, Массимо, предавший меня, и Симонетта с родимым пятном. Лица людей, которых я убил, — мужчин из борделя, Марко с длинными черными ресницами, едва родившаяся дочка Симонетты в красноватой жиже. Незнакомые лица, некоторые из которых очень напоминали мое. Кровать с матрацем, набитым конским волосом, в маленькой каморке у Сильвано. Взятие на небо Иоанна Евангелиста. Сено в сарае у Сфорно, жирная серая кошка, которая мяукала и скреблась до тех пор, пока я не пущу ее спать к себе под бок…
Образы пронеслись мимо, и я увидел огромные свитки времени, похожие на иллюминированный манускрипт, чьи страницы, шелестя, разворачивались, открывая взору сокрытые в них иллюстрации: незнакомые лица и кровавые войны, новое оружие, изрыгающее огонь; наводнения и мор, голод, поразивший целые страны, и огромные чужеземные города; диковинные машины, которые летали по воздуху или плавали глубоко под водой, и стреловидный корабль, полетевший на луну… Невообразимые зрелища открылись передо мной. Казалось, нет ничего, что человек не мог бы создать, испытать, а затем разрушить! Я мог лишь ошеломленно созерцать это, как созерцал фрески Джотто во время тайных путешествий, когда я работал у Сильвано. И все это время священное слово Странника не переставало звенеть в голове далеким колокольчиком.