Бессмертные
Шрифт:
— Может, камера для вас — это своего рода фаллический символ? — предположил доктор Гринсон, не очень уверенно.
— Меня не пугают мужские члены. Бог свидетель, я достаточно насмотрелась на них.
— Допустим. Но, может быть, как-то подсознательно…
Мэрилин слушала психиатра с закрытыми глазами, лежа на спине. Голос доктора Гринсона действовал на нее успокаивающе, как массаж, хотя она и не верила, что он способен сотворить какое-нибудь психиатрическое чудо.
Но кинокамера не являлась для нее символом фаллоса — в этом Мэрилин была абсолютно уверена. В кинокамере она видела воплощение могущества иного рода. Став взрослой, она всю свою жизнь боролась из последних сил, чтобы понравиться заправилам
Все это она объяснила доктору Гринсону. Он выслушал ее с сочувствием, но сдержанно — в конце концов, он ведь представлял интересы Голливуда и поэтому не мог и не хотел признать, что болезнь Мэрилин связана с киностудией и вообще с работой в кино.
— Я всегда делала то, чего все от меня ждали, — продолжала Мэрилин. — Я позволяла помыкать собой, эксплуатировать себя, терпела грубое обращение, но говорила себе: “Ничего, вынесу и это, зато стану звездой ”. Я думала: “Когда достигну славы, я стану могущественной и тогда покажу им всем!” Но, как оказалось, никакой власти у меня нет. Моего могущества хватает только на то, чтобы досаждать им: опаздывать на съемки, болеть, отказываться выполнять то, чего они требуют от меня… Мое положение можно сравнить с положением жены. Единственная реальная власть, которой она обладает, — это сказать “нет” своему мужу, ведь так?
— Гм.
— Вот такие же у меня отношения с киностудией, понимаете? Она для меня вроде мужа. Я не могу противостоять целой киностудии — она больше меня и сильнее, — но в моей власти сказать “нет”. Я могу симулировать головные боли. Могу опаздывать. То есть я могу отказаться лечь с мужем в постель. Я понятно выражаюсь?
— Да, — ответил доктор Гринсон. — Однако это означает, что мое предположение верно. Камера для вас — это фаллос, фаллос студии, и поэтому она внушает вам страх.
— Я не боюсь ее. Я просто не хочу ей подчиняться.
— Это, моя дорогая, и есть страх. — Гринсон сложил ладони уголком. — Ну, а как вообще ваши дела?
— Я скучаю по Бобби, — ответила Мэрилин. — Наверное, потому мне и безразлично, как я играю в этом фильме. Я хочу быть рядом с ним.
— Но ведь это не так легко осуществить?
— Нью-Йорк гораздо ближе к Вашингтону, чем Лос-Анджелес. Знаете, мне кажется, между нами возникает все большее взаимопонимание. Мы с ним по-настоящему родственные души.
— Это хорошо. Родственная душа — это как раз то, что вам нужно.
— Я все время звоню ему — три-четыре раза в день. Мы постоянно разговариваем с ним по телефону вечерами, когда он допоздна задерживается в своем министерстве. Иногда говорим часами. Его интересует все, чем я занимаюсь, а он рассказывает мне обо всем, что с ним произошло за день, о своих делах, о семье…
— О семье? — с сомнением в голосе переспросил Гринсон.
— Да. Я посоветовала ему, какой подарок купить Этель на день рождения. А одна из его сестер даже написала мне письмо. — Как бы в доказательство сказанного, Мэрилин вытащила из сумочки два листка дорогой почтовой бумаги. — Она пишет, что вся их семья очень довольна тем, что мы с Бобби нашли друг друга.
Гринсон встревожился.
— На вашем месте я никому не показывал бы это письмо.
— Да я и не собираюсь. Просто я пытаюсь объяснить вам, что у нас сложились добрые
Лицо Гринсона было озабоченным. Он словно пытался найти позитивное зерно в тайной любовной связи между одной из своих самых знаменитых пациенток и министром юстиции, человеком не менее известным, да к тому же женатым, но от комментариев воздержался. Его обязанности заключались в том, чтобы как можно скорее вернуть свою пациентку в рабочее состояние, а не лишать ее последних жизненных сил.
— Да. Ну, и у него, конечно, есть здесь дела, — продолжала Мэрилин. — Он сказал мне, что хочет припереть к стене Джимми Хоффу. Он просто свирепеет , когда говорит о Хоффе. А при упоминании Джанканы он вообще теряет контроль над собой. Кстати, я однажды встречалась с ним, я вам рассказывала? Не хотела бы я оказаться на его месте. Бобби ужасно зол на него… Как выясняется, Хоффа замешан в какой-то афере с землей. Это связано со строительством поселка для пенсионеров в Сан-Вэлли. Он заставил членов своего профсоюза вложить сбережения в землю, которая ничего не стоит. И теперь Бобби приезжает, чтобы встретиться с бывшим служащим профсоюза водителей, который согласился дать показания против Хоффы. Его зовут Костяшка Бойл, вот такое имечко! Если таким именем наградить персонаж фильма, все подумают, что это шутка… Во всяком случае, я увижусь е Бобби.
— Будьте осторожны, — предупредил доктор Гринсон.
— Я всегда осторожна, — ответила Мэрилин. — Поверьте, уж этому меня учить не надо!
Хоффа и Джанкана виделись не часто, предпочитая решать общие дела через посредников. За ними так тщательно следили правоохранительные органы, что любая встреча была связана с большими трудностями и опасностями.
Когда Хоффа потребовал личной встречи с Джанканой, тот поначалу отказался. Но, поскольку Хоффа никогда прежде не обращался к нему с подобной просьбой, Джанкана в конце концов согласился увидеться с ним, хотя и не преминул высказать свое недовольство: ему предстояло пуститься в долгое и утомительное путешествие, часто пересаживаться из одной машины в другую, постоянно менять маршрут, чтобы избежать слежки со стороны ФБР.
К тому времени, когда Джанкана наконец-то добрался до “виллы” Хоффы — небольшого деревянного домика в лесной чаще в Мичигане, — он весь заледенел от холода и был раздражен. Густой сосновый лес с мокрыми деревьями нагонял на него тоску. Домик ему тоже не понравился. В нем стояли каменный камин и дешевая грубо обтесанная и покрытая лаком мебель из сосновой древесины. К стене была прикреплена пирамида, в которой стояли “винчестер” калибра 30/30, винтовка с оптическим прицелом и ружье двенадцатого калибра помпового действия. Кроме этого, по стенам висели голова оленя, мальтийский крест и несколько цветных фотографий рыб, выпрыгивающих из воды. Других украшений в комнате не было. Слава Богу, хоть камин пылал. Джанкана взял предложенную ему чашку кофе с бренди и несколько минут смаковал горячий напиток, чувствуя, как по телу разливается тепло.
Одежда Хоффы как нельзя лучше соответствовала окружающей обстановке: шерстяная рубашка в красно-черную клетку, как у лесоруба, старые плисовые штаны, заправленные в высокие ботинки. Джанкана, напротив, был в костюме из серебристо-серой ангорской шерсти и в сшитой на заказ рубашке с галстуком.
— Видишь ту штуковину? — спросил Хоффа. — Эта дура — самое меткое из всех моих ружей. Если Бобби, этот неугомонный недоносок, этот чертов аристократишка, не оставит меня в покое, я пристрелю его.