Бессмертные
Шрифт:
А потом протянул свернутую свитком длинную компьютерную распечатку.
— Это списки, — холодно пояснил он и немедленно добавил: — На исполнение списка обычно дается год. Но поскольку работы накопилось, вам предоставляется пять лет. Но не больше.
Мэлокайн со скрытой неприязнью покосился на юнца, по виду которого было ясно — он наслаждается своей властью. Молодому Мортимеру было все равно, чем там наслаждается сопляк из клана Блюстителей Закона, но слово «работа», равно как и «исполнение», болезненно резануло. Он вдруг вспомнил нагретый солнцем склон холма, на котором когда-то высился форт, и бездыханные
Для таких, как этот мальчишка, они тоже были «работой»? Впервые за все время Белокурая Бестия ощутил глухую неприязнь к клану Блюстителей За кона. Что они могут понимать в этом деле? Как они смеют так относиться к людям, которые скоро должны расстаться с жизнью? Пусть они и вырожденцы, но они же люди. Хоть какое-то уважение к человеческой жизни должен испытывать этот молокосос!…
Мэлокайн подавил непрошеные чувства. От напряжения лицо его окаменело и приобрело сонное, туповатое выражение. Он знал о том, как легко ему принять вид глупого громилы, который может обмануть даже самого проницательного человека. Взглянув на мальчишку из клана Блюстителей Закона, он за метил вспыхнувшее в его взгляде высокомерное и снисходительное выражение. Заметил и мысленно усмехнулся. Ему не было дела до того, как к нему относятся окружающие, что они о нем думают.
Зато человека расслабившегося и переставшего быть внимательным, решившего, что имеет дело с дураком-драчуном, с громилой-«шкафом», легко было обвести вокруг пальца. Таких Мэлокайн видел на сквозь — все мысли, чувства, намерения. И мальчишку, конечно, видел тем более. Юнец был уверен в том, что видит нового ликвидатора насквозь, и стал многословно, преувеличенно вежливо, а по сути насмешливо излагать условия работы. Назвал сумму (Мэл невольно отметил, что сумма весьма солидна) и льготы, которые ему полагаются.
— А каким образом меня будут защищать от мстителей? — спросил он.
— В общем порядке, — механически ответил юноша-Блюститель.
— То есть как?
— Закон защищает вас, как и любого гражданина. Кровная месть разрешена лишь в строго установленных случаях. Мстить ликвидатору, исполняющему свои обязанности должным образом, строго-настрого запрещено законом. Надеюсь, это понятно.
— Это-то понятно. Но если меня убьют, поздно будет наказывать. Ликвидатора-то у вас не будет.
Молодой Блюститель Закона поднял на Мэла подозрительный взгляд — глаза, смотревшие на него, показались ему глупыми и ничего не выражающими. Юнец усмехнулся.
— Незаменимых у нас, как известно, нет, — с иронией ответил он. Шутка казалась ему удачной лишь первые мгновения. Собеседник смотрел на него молча, без выражения, будто и не слышал сказанного, и ждал ответа на свой вопрос. Юное должностное лицо невольно залилось краской — на миг ему показалось, что болван-громила очень тонко ставит его на место. Но это было невозможно, ведь перед ним — недалекий драчун, «много мышц и мало мозгов», — и Блюститель Закона с усилием выкинул из головы неприятные мысли.
Лишь на уровне подкорки он был способен понять, что едва ли не возненавидел нового ликвидатора.
Мэл лишь молча улыбался в глубине души. Он забрал
А вечером он нашел Роало. Это оказалось не так уж сложно. Какое-то сверхъестественное чутье при вело его в трущобный район столицы Центра, и там Белокурая Бестия умудрился чуть ли не с первого раза отыскать скромную квартирку на одном из верхних этажей в ветхом семиэтажном домишке без лифта. Входная дверь оказалась открыта нараспашку, Роало сидел на кухне и аккуратно раскладывал на столе спички из трех коробков на неравные кучки. На Мэла он даже не оглянулся.
— Привет, — сказал он негромко. — Зачем пришел?
Мэл присел на кривую табуретку и поставил перед Роало бутылку коньяка. Бывший ликвидатор посмотрел на нее равнодушно.
— Зачем? — спросил он.
— Хочешь — выпьешь, хочешь — разобьешь об стену.
— Спасибо. — Хозяин убогой квартиры вернулся к своему странному занятию. — Я вижу, несмотря ни на что, ты на меня не злишься.
— Нисколько.
— Зачем ты пришел?
— Просить тебя.
Впервые за все время их общения Роало посмотрел на Мэла с искренним изумлением.
— О чем?
— Слушай, друг, у тебя есть ухоронки?
— Ухоронки? Что ты имеешь в виду?
— Ну какие-нибудь укрытия, в которых ты прятался от мстителей? Тайные места. Уголки, где ты мог спрятаться от преследователей.
— Есть.
— Подари их мне. Насколько я понимаю, они тебе теперь ни к чему.
— Ни к чему, — согласился Роало. Смахнул спички в одну кучку. Подумал. — Подарю. Покажу. Отдам телепортационные артефакты. Пользуйся.
— Спасибо. — Белокурая Бестия немного помол чал, а потом встал. — Спасибо. Покажешь ухоронки-то?
— Покажу. Прямо сейчас. — Бывший ликвидатор смотрел на своего преемника снизу вверх. — Парень, слушай…
— Э?
— Ты в самом деле на меня совсем не сердишься?
— Конечно нет. Слово даю.
Роало поднялся и вяло потянул руку за ремнем, валяющимся на полочке возле старого, тоскливо завывающего холодильника. Покачал головой.
— Странный ты, парень. Очень странный.
Глава 5
Сон был тягостный, какой-то мутный, неясный. Несколько раз за ночь Моргана просыпалась, но, даже не осознав толком, что уже не спит, снова погружалась в дремоту. Ей ничего не снилось, осталось лишь смутное ощущение парения в пустоте, куда она то и дело проваливалась. Мысли и чувства оставили ее, но смутное сознание того, что она заключена в рамки сна, преследовало ее постоянно.
Очнувшись, девушка долго лежала ничком. Постепенно к ней вернулись все пять чувств. Принцесса поняла, что лежит на постели, правда, неразобранной, лицом в подушку. Потом ощутила, что ей мешают волосы, и лишь вслед за тем вспомнила обо всем, случившемся накануне. Да, накануне Руин согласился полечить ее от магической болезни, но для этого почему-то велел раздеться и позволить себя связать. Неприятные ощущения. Впрочем, второе понятно — она так билась, так рвалась. Наверное, именно этого он и ждал. Сперва было больно, потом просто плохо. Но теперь девушка понимала, что отбивалась больше из страха, чем от боли. Моргана вспомнила беспричинный ужас, терзавший ее, настолько сильный, что даже стыд в тот момент уже не имел никакого значения.