Бессмертие
Шрифт:
— Конечно, — сказал Никита, — у нас было задание. Мы шли из окружения и пробирались к своим.
Это было ясно и так. Офицер ждал, что скажет этот мальчишка, так упорно молчавший до сих пор вместе со своим товарищем.
— Зачем ты разговариваешь с ним? — сказал Вася. — Все равно это не спасет нас.
— Я не буду лгать, — сказал офицер. — Это может отсрочить расстрел, и только. Дней на пять.
— Мне бы этого хватило, — сказал Никита. — Хочется в последний раз посмотреть на солнце. А тебе?
Вася
С Никитой всегда было так. В опасный момент он говорил, что страшно хочется жить, и неожиданный маневр не раз спасал безнадежное дело. Вася ждал этой фразы.
— Мне страшно хочется жить, — говорит он как можно безнадежнее и делает два шага к офицеру. — Вы ведь тоже, наверное, не хотели бы умереть?
Офицер заложил автомат за спину, и в уголках его губ дрогнула снисходительная улыбка. Никита сделал еще шаг.
— Неужели ты струсил? — сказал Вася.
— Жить-то хочется, — сказал Никита. — И травка хочет жить. И птичка.
По лицу офицера пробежала тень. Улыбка в уголках губ мгновенно потухла. Он отвел автомат из-за спины, но уже было поздно.
Резкий удар в скулу снизу вверх, падение, очередь из автомата и всплеск воды — все это произошло в одно мгновение.
По мосту бегал ефрейтор. Он кричал что-то, и часовые, взведя автоматы, целились в воду, в широкую спину Никиты, топившего офицера.
Пули чертили пунктир впереди и позади него, и он нырнул, не выпуская офицера. Немец плавал лучше Никиты и вырвался из его рук. Легко выкидывая руки, немец плыл брассом. Фашисты вытащили пулемет. Теперь они охотились за Васей. Они ни на секунду не выпускали его из-под пуль, и Никита во что бы то ни стало решил догнать офицера.
Никите мешали широкие немецкие сапоги, снятые с убитого солдата, и он нырнул. Он легко освободился от них и стал настигать офицера, уносимого течением к левому берегу, к плавням. Плавни были уже близко. В этот момент Никита нырнул и ухватил немца за ногу.
Немец отбивался. Он уже ослабел в своем туго подтянутом обмундировании. Все это отвлекло солдат от Васи. Они перенесли огонь на Никиту. Боли он не почувствовал. Пулеметная очередь прошила его ноги, и в это мгновение в глазах его вспыхнул алый отсвет, и к горлу подступила тошнота.
Никита нырнул, увлекая за собой офицера. Уже задыхаясь, он открыл глаза и услышал густую очередь, от которой дрогнуло все тело офицера. Сделав последнее конвульсивное движение ногами, офицер поддался усилиям Никиты.
«Неужели и теперь повезло?» — подумал Никита и вновь вынырнул на поверхность, не выпуская офицера.
На мосту толпилось много солдат. Они смотрели почему-то вправо.
— Моторка, — прошептал Никита.
Страшное сомнение ожгло его сознание: как мост? Неужели
Всплеск слева отвлек его.
— Васенька, — сказал Никита, — корешок мой!
Вася плыл как-то странно, боком. Левая рука его кровоточила.
— Ты не ушибся, Вася?
Вася не отвечал. Он плыл спиной к Никите, оставляя за собой кровавый след.
Никита закрыл глаза и услышал звук мотора.
«Завели уже», — подумал он, и ему стало безразлично, задохнулся офицер или нет.
Он выпустил его, но офицер уже не всплыл.
В моторку вскочили двое автоматчиков. Они оттолкнули лодку и посмотрели на мост.
— Теперь уже все кончено, — сказал Никита и удивился своему голосу. Он звучал, как голос другого человека.
Моторку уже подхватило течение, когда на мосту закричал офицер. Он показывал на Никиту, на Васю, который, шатаясь, уходил в плавни. Моторка повернула к мосту, и солдаты кинулись к левому берегу.
— Кончено, — сказал Никита, и ему показалось, что он различил злорадную гримасу на лице офицера.
Но солдаты не добежали до конца моста. Резкий взрыв расколол небо, и мост, как рыжая кошка, выгнул спину и в дыму, в водяных брызгах рухнул в реку. Взрывная волна на мгновенье обнажила русло и выбросила Никиту в плавни.
Он упал, оглушенный. И, только когда все затихло, он почувствовал боль в ноге. Он не мог встать.
— Васенька! Корешок! — крикнул он и потерял сознание.
Очнулся он уже далеко от моста. Девушка-санитарка из партизанского отряда бинтовала ему ногу.
БЕЛЫЙ КОРШУН
Белый коршун кружился над ним. Он рождался в утренних звездах маленькой пушинкой на горизонте. Человек лежал на плоту из трех бревен, и это было последней его связью с землей и с кораблем. Он еще мог понимать это, когда звезды зелены в предрассветном тумане и когда жажда не пепелит растрескавшихся губ.
Но потом появился коршун. Он поднимался все выше и выше к зениту и концентрическими кругами опускался над морем. И крылья его, ослепительные, как у «юнкерса» в свете прожектора, того «юнкерса», который потопил их госпитальное судно, вырастали и застили звезды.
Белый коршун кружится все ниже и ниже. Моряк слышит свист его крыльев, точно легкий бриз запутался в снастях парусника. Уже можно различить его сизый и лаковый клюв, загнутый, как у кондора. Еще мгновение — и коршун задушит его… Человек закрывает глаза, сжимает кулаки. Приходит забвение… но вот снова появляются проблески сознания, возникают воспоминания.
…Этого можно было ожидать. Немцы сосредоточили вокруг города много дивизий, и никто бы не поверил, что так долго можно удержаться. Наши корабли спешно уходили на восток.