Бессмертие
Шрифт:
— Здравствуй, Тэнэко, — сказал тот почтительно и первый протянул ему руку.
Тэнэко подумал немного и сказал с достоинством:
— Здравствуй.
И пока пастухи разглядывали его кожаные брюки, хромовые сапоги и галоши — все, что пришлось снять, дрожа от озноба, он достал со дна чемодана портрет Григория Хатанзейского.
Хозяин чума поднес ему кружку обжигающего чаю и толстый хвост очищенной от чешуи пеляди.
— Поешь маленько, — сказал он, — мы давно ждем тебя, ты теперь большой начальник стал,
— Какой я большой начальник?! — смеется Тэнэко, а рябое лицо его расплывается в довольную улыбку. Потом он снимает с малицы смит-вессон и небрежно бросает его в чемодан, затем перекладывает на доски у костра.
— Коммунистом стал! — поднимает многозначительно палец Выль Паш. — Во!
— Какой я коммунист! Мне еще рано, — отвечает Тэнэко и долго роется за пазухой.
Из грудного кармана пиджака он вынимает комсомольский билет, с нежностью смотрит на маленький силуэт Ильича и сдержанно говорит:
— Я только комсомолец.
— Он комсомолец! — с еще большим восторгом восклицает Выль Паш, и глаза его наполняются тревогой. — Все мои батраки хорошими людьми стали, но Тэнэко выше их всех!
В чум входит, прихрамывая на одну ногу, старый Вылко. Широкоскулое морщинистое лицо его подергивается нервическим тиком. Глаза слезятся, точно он хочет заплакать, но боится показать это. Он долго смотрит на Тэнэко, а потом молча садится у самого костра. Все отводят взгляд от его наполненных горем и слезами глаз.
— Зачем ты приехал, Тэнэко? — спрашивает дрожащими губами старик.
Тэнэко выпивает кружку чая, закусывает рыбой и показывает всем портрет Григория Хатанзейского. На пастухов смотрит русский рабочий в косоворотке и шляпе, и только узкие раскосые глаза да широкие скулы говорят о том, что этот человек не чужой ненцам.
— Знаете ли вы, кто это? — спрашивает Тэнэко, и в голосе его звучит уважение к человеку на фотографии. — Это — Григорий Хатанзейский, первый ненец-коммунист. Его зарубили белогвардейцы за то, что он хотел, чтобы все пастухи были сыты, богаты и счастливы со дня рождения до начала смерти.
— Я знаю его, — говорит старый Вылко и утирает рукавом глаза, — я хорошо знаю его. Русский урядник искал его по всей тундре, но он спрятался у меня и рассказывал мне про то, как хорошо будет жить без царя и урядника. Он носил шляпу, но имел сердце пастуха.
— Говорил ли он о колхозе? — забеспокоился Выль Паш. — Хатанзей Гриша был хороший человек, но говорил ли он о колхозе?
Вылко не ответил. Он не слышал от Гриши ничего о колхозе.
— Он говорил о колхозе, раз говорил о счастье, — сказал в тишине Тэнэко и посмотрел внимательно в беспокойно поблескивающие глаза Выль Паша.
Тот опустил взгляд и отодвинулся от костра. Тэнэко продолжал:
— В первом ненецком колхозе «Пнок», где председатель Степанида Апицына, колхозники заработали за год по пять
— Я вам говорил! — зловеще крикнул Выль Паш, и глаза его радостно блеснули. — Баня…
Тэнэко быстро повернул лицо к бывшему хозяину. Он закрыл чемодан и внимательно посмотрел на Выль Паша:
— Что ты говорил?
Выль Паш улыбнулся примиряюще и торопливо ответил:
— Баня — это очень хорошо.
Вылко протянул к костру подрагивающие руки, точно грел их у огня, посмотрел на ярко вспыхнувшую веточку, на пастухов и понюхал табаку:
— Я пойду в такой колхоз, где нет бани и есть хороший шаман.
— Зачем тебе шаман? — удивился Тэнэко.
— Скоро моя Нярконэ умрет. У нее болит живот из-за худых ветров. Кто мне поможет?
— Да, кто ему поможет? — спросил Выль Паш. — Шаманы теперь боятся лечить. Кто злых тадебциев отгонит? Русских тадебции не боятся, правду я говорю?
Хмурые пастухи утвердительно закивали головами.
— Колхозный врач вылечит твою семью, Вылко. Я прикажу ему вылечить твою жену.
И Тэнэко вновь открывает чемодан, достает блокнот, и, подержав острие химического карандаша на языке, долго думает о том, какую записку следует писать в подобных случаях. Пастухи пододвигаются к Тэнэко и, значительно хмурясь, смотрят на него.
Тэнэко шевелит губами, он вспоминает совпартшколу, окружной комитет комсомола, народного судью и не может придумать, как следует писать записку в правление колхоза, если ему, Тэнэко, нужен врач.
Он опускает ресницы: обмороженные пальцы, которыми он стискивает карандаш, белеют, он нажимает на блокнот, и острие карандаша ломается. Посмотрев на Выль Паша, Тэнэко просит чаю, не торопясь нюхает табак и старательно пишет записку печатными буквами:
«Степанида, здесь кулаки, врача надо, потому что у Нярконэ живот нехороший. Тэнэко».
Смахнув со лба капельки пота, Тэнэко с гордостью смотрит на написанное им и добавляет:
«А у меня пальцы, и мне очень тяжело из-за Выль Паша. Тэнэко».
— Вот и все, — говорит он, обращаясь к Вылко. — По этой бумаге врач бросит все свои дела и приедет сюда, потому что он мой большой друг.
Старый Вылко долго смотрит на записку. Он берет ее дрожащими пальцами, складывает вдвое так осторожно, точно это не бумага, а тонкое стекло, готовое вот-вот хрустнуть. Потом выходит из чума, и через полчаса слышно, как он уезжает на восток.
Пастухи тоже выходят из чума, приглашают Тэнэко в гости, просят не обижаться на них, если они не вступят в колхоз. Тэнэко говорит «ладно», при свете костра хмуро вынимает из чемодана плакат, долго рассматривает его. Пальцы ноют, а голова начинает кружиться.