Бессмертие
Шрифт:
А утром судья пришел на факторию и спросил у Ислантия, где тундровичка, помогающая ему.
— В суде будешь работать? — спросил он.
Савонэ кивнула головой. Она прибрала шкуры на складе, а на следующее утро уже мыла полы в суде. Когда начался суд, судья посадил ее рядом и попросил переводить, что говорит шаман-подсудимый с Неруты, воровавший чужие капканы. Он оправдывался и клялся.
Судья спросил Савонэ:
— Правда это?
— Неправда, — ответила Савонэ. — Мой Халиманко богаче и то ворует, — пастухи вчера в складе говорили. Это
— Злой?
— Сильно злой, — сказала Савонэ.
— Ну, будет ласковее, — сказал судья.
— Суд удаляется на совещание, — объявил секретарь суда.
Глава четырнадцатая
Подъезжая к фактории, Халиманко подумал, что удобнее будет не показывать своего присутствия никому, кроме Савонэ. Она колола дрова. Остановив упряжку, Халиманко подождал за сараем, когда Ислантий удалится с охапкой поленьев, и с веселым видом подошел к первой жене:
— Здорово, старуха.
Савонэ вздрогнула и отскочила в сторону, подняв топор.
— Уйди, Халиманко!
— Зачем ругаться?
— Уйди!
— Глупая баба. Я мириться приехал, а она топор поднимает. Хорошо это?
Савонэ опустила топор и молча выслушала Халиманко.
— Виноват я перед тобой, — сказал он, — сильно виноват. Уголь упал — думаю, ты поганая. Мне изменила, потому бог сына или дочь не дал. Поехал горами, думаю опять — не виновата ты, зачем тебе изменять, когда три раза по десять лет прошло.
— Правда, я старуха, куда мне изменять, а детки сами не рожались. Я беда как хотела их.
— Мой шаманский род закончится мною, так Великий Нум говорит. Потому не дано мне мужиков иметь.
— И то, может, правда, — сказала Савонэ.
— Тяжело мне без тебя, — продолжал Халиманко. — Сэрня меня всячески хулит, а Степанида ослепла, ничего не видит, ленива стала. Едем со мной.
— Нет, — отрицательно покачала головой Савонэ, — ты не бьешь собак, не бьешь олешек, и потому все побои падают на жен. Худо с тобой жить.
— Века так жили, — заискивающе сердечным тоном уговаривал Халиманко, — и мой отец, и мой дед всех жен и батраков били, — иначе как жить?.. Олень да собака — звери, они что понимают? Зачем же их бить? А жены да батраки — люди, зачем же сердят хозяина?
…Мы жили с тобой тридцать лет вместе, старуха… Наши стада стали самыми богатыми на Большой земле, и на Малой земле, и на острове Колгуев, и на острове Новая Земля. Кто богаче нас? Нет никого богаче нас. И если я тебя бил, то от чистого сердца, чтоб умнее была. Русские правду говорят, что за битого трех небитых дают.
…Ты у меня хорошая жена. Помнишь, как жили первый год? Стадо было маленькое — пятьсот олешек всего, а я еще не был шаманом. Помнишь, как мы вместе пасли стадо у Ядыр Су Виски и ты рассказывала про своего тунгуса и я все-таки не бил тебя. Помнишь?
— Помню, — сказала Савонэ, — я все хорошее помню.
— Поедем, будем жить, как тогда. Я не буду тебя бить, — запомни мое слово. А то живешь ты сейчас —
Савонэ закрыла лицо руками и села на дрова. Потом ушла на факторию. Надев малицу, она объяснила Ислантию, что уезжает в гости. Садясь на нарты, она сказала:
— Я уже старуха и привыкла к старой жизни, но бить будешь — уйду.
— Вот-вот, — обрадовался Халиманко, — тогда уйдешь.
И, свистнув на оленей, поехал от фактории.
— Праздник для тебя сделаю, старуха. Ха-ароший праздник…
Глава пятнадцатая
Сэрня испугалась приезда Савонэ. За нюками слышна была ругань и крик Халиманко, отстегивающего упряжку.
— Савонэ, зачем ты приехала сюда?
Сэрня обняла старуху и заплакала.
— Я знала, что ты на фактории живешь хорошо, зачем же приехала? Зря приехала. Халиманко теперь нас будет еще сильнее бить.
— Он трус, — сказала Савонэ, сжимая губы и прислушиваясь к стону за занавеской.
— Ослепла Степанида, разум у нее как вода стал, — глухо сказала Сэрня.
Желтая и костлявая женщина показалась из-за занавески. Она подползла к ногам Савонэ и, ощупывая нервически подрагивающими пальцами платье, встала.
— Это Савонэ? — задумчиво спросила она.
Пальцы ее лихорадочно пробежали по лицу первой жены. Тот же прямой нос с маленькой горбинкой, слезящиеся глаза, шрам на щеке.
— Это ты, Савонэ?
— Я, Стеша.
Женщины обняли друг друга и заплакали.
— Что это за вой? — пошутил, входя в чум, Халиманко. — Звери воют, Савонэ, голодны, знать.
Женщины вздрогнули от этой шутки и смахнули слезы.
— Мужики олешек режут, — продолжал Халиманко. — Три ночи пить будем. Буран переждем, и к лесам ехать надо.
Женщины переглянулись и принялись за привычную работу. Батраки принесли сухого хворосту, Халиманко вытащил берестяное лукошко, похожее на объемистый сундук. В лукошке обложенные обрезками оленьих шкурок лежали бутылки со спиртом. У бутылок были черные сургучные головки. Халиманко, доставая бутылку, любовно обтирал с нее пот шершавой ладонью и ставил на место, перекладывая мхом. Обложив все двадцать бутылок, он достал одну и посмотрел сквозь нее на огонь. Спирт был чист, как первый весенний дождь. Даже сквозь пробку был слышен его волнующий запах.
Он попросил Сэрню притащить четверть, после чего вылил спирт в наполненную водой бутыль.
…Этот пир напомнил Савонэ свадьбу. Пастухи, празднично разодетые и веселые, сидели вокруг костра. Медные чаши, похожие на бубны шаманов, были полны дымящейся рыбой всех сортов. Желтели истекающие жиром мослы в котле. Пастухи брали их пальцами и, обмакнув в соль, звучно чавкали. Над всем этим возвышалась четверть, полная чудесной влаги, делающей жизнь не страшной.
— Пейте, пастухи! Пейте, жены! Пей, Савонэ! — широко разводя руками, говорил Халиманко. — Забудем старые обиды. Будем жить дружно, не ругаясь.