Беспощадный
Шрифт:
Рейф с трудом осознал, что кто-то наконец ему поверил, что нашелся человек, которому абсолютно наплевать на все сказанное в суде. Рейф ухватился за предложение Клинта помочь ему, как утопающий хватается за соломинку. Он сразу отбросил все сомнения о том, стоит ли вовлекать Клинта и его брата Бена в свою затею отомстить.
Во второй год войны Клинт служил у него в подчинении в чине капрала, а Бен был желторотым рядовым. В бою под Виксбургом Рейф спас им обоим жизнь. Бена тогда подстрелили на открытой местности, а Клинт пополз к нему на помощь. Рейф нарушил приказ, последовал
Еще один прохожий, заметив Рейфа, стоящего перед тюрьмой, перешел на другую сторону улицы. Рейф знал, что изменился сам и изменилось его лицо. Ненависть – уродливое чувство и оставляет уродливые отметины. Вокруг его глаз пролегли горестные морщины, а в рыжеватых волосах виднелись проблески седины. Когда-то ярко-зеленые глаза потускнели и больше не выражали вообще никаких чувств. Он усвоил это правило в самый первый год заключения: ни при каких обстоятельствах не давать тюремщику возможности догадаться, о чем ты думаешь.
Он узнал и многое другое: например, как долго человек способен пробыть в карцере – темном, хоть глаз выколи, подвале, куда даже не поставлено помойное ведро. Позже, когда его перевели в камеру в три с половиной фута шириной, семь футов длиной и семь футов высотой, он узнал, сколько кирпичей ушло на каждую стену, сколько железных полос закреплено на двери. На десять лет эта камера, в которой была койка, прикрепленная к стене, ночной горшок и плевательница, стала его домом. Он научился терпеть, но так и не научился смирению.
Куда же запропастился Бен? Рейф стремился поскорей убраться отсюда, от этих стен, от тюремного зловония.
Он взглянул на небо. Отсюда оно представлялось совсем Другим. Рейф перестал смотреть вверх в первую же неделю заключения – это оказалось чересчур болезненным. Глядя на небесный простор, можно было сойти с ума, а он не мог себе этого позволить. Ему нужно было завершить начатое дело, которое он обдумывал многие годы. Только ненависть и мысли о будущем поддерживали Рейфа все бесконечные дни и бессонные ночи.
Прошел час. Наверное, что-то задержало Бена. Смотритель выдал Рейфу десять долларов, но куда можно пойти с такой суммой? Даже если бы у него не было клейма на руке, каждый в Колумбусе тотчас признал бы в нем заключенного по той одежде, которой его снабдили. Работы здесь ему не получить. Наверное, вообще нигде не получить из-за проклятой метки.
Еще до суда ему удалось скопить кое-какие средства, на которые он хотел строить свое будущее вместе с Аллисон. Позже он все перевел на имя Клинта, чтобы тот порылся в прошлом Рэндалла и начал потихоньку осуществлять их замысел.
В конце улицы появился всадник, ведущий еще одну лошадь в поводу. Впервые за много лет в душе Рейфа шевельнулось радостное ожидание.
Он помнил Бена Эдвардса почти совсем мальчишкой, едва начавшим бриться, а теперь, несомненно, это был уже мужчина. Бен выглядел суровым человеком, рано познавшим
Клинт сообщил в письме, что команду они уже сколотили. Из тех, кто служил под началом Рейфа в его подразделении, набранном из всякой шушеры, когда началась война. Из тех людей, которые так и не сумели осесть после войны и чья неугомонность заставляла их браться то за одну, по за другую работу. Джонни Грин, Билл Смит, Кэри Томпсон, Саймон Форд и Скинни Уэр. Они искали, чем бы заняться, и дело Рейфа стало их делом, потому что ничего другого не предвиделось. Рейф не обманывался на этот счет. Тем не менее он испытывал к ним благодарность.
Бен перегнулся в седле, чтобы пожать ему руку, при этом оба внимательно вглядывались друг другу в лица, отмечая все перемены, происшедшие за десять лет. Взгляд Бена скользнул к руке, к клейму, и Рейф уловил подавленный возглас.
Наступила неловкость. Рейф давно привык к своему клейму, как и все, кто его окружал в тюрьме. Он понимал, что на воле будет сложнее, но никак не был готов к такой реакции человека, который уже знал о существовании клейма.
– Прости, что опоздал, – произнес Бен, стараясь скрыть охватившее его смятение. – Я ехал поездом, но проклятая махина задержалась в пути. Лошадей купил здесь. – Он секунду помешкал. – А еще купил тебе кое-что из одежды. Клинт сказал, тебе понадобятся перчатки.
У Рейфа сжалось горло, и он только кивнул, не желая признать вслух существование позорного шрама.
– Может, хочешь для начала где-нибудь остановиться, чтобы пропустить стаканчик?
– Единственно, что я хочу, это поскорей убраться отсюда, – ответил Рейф. Бен ухмыльнулся:
– На этот случай я захватил с собой флягу. Перчатки и одежда в седельных сумках на гнедом.
Рейф еще раз кивнул, подошел к лошади и остановился, чтобы провести рукой по ее загривку. Господи, как это был о приятно. Прежде чем садиться в седло, пришлось переждать минуту. Десять проклятых лет. Внезапно показалось, что он не выдержит нахлынувших чувств.
– Капитан…
Это слово вывело его из оцепенения. Вернуло к цели.
– Больше не капитан, Бен. Просто Рейф.
Бен замялся.
– Все равно я мысленно только так тебя называю.
– Не стоит. – Рейф сам понимал, что резок. Но напоминание отдавалось болью. Болью потери, болью удара по мужскому самолюбию, болью разрушения всего, чем и кем он когда-то был, но больше никогда уже не будет. Эта боль пронзила его, когда он метнулся в седло. Оказавшись верхом на коне, он почувствовал, как играют мышцы животного, и отбросил прочь отчаяние, пытаясь насладиться наступившим мгновением. Сосредоточился на нем, впитывая сиюминутное ощущение, позволившее позабыть обо всем остальном.