Беспощадный целитель. Том 6

Третья ночь после ухода Руаны была глухой, как могильный камень. Жаровни почти прогорели, и в тронном зале остался лишь красноватый отсвет тлеющих углей. Тяжёлый дым больше не клубился между колоннами — стелился по полу, цепляясь за щиколотки, как туман над болотом. Свечи погасли все, кроме одной — на каменной чаше у подножия трона. Огонёк её был ровный, тонкий, и он один раздвигал темноту вокруг сидящей фигуры.

Коналл Пен-Искар не спал. Сон давно стал ему ненужной роскошью — час-другой перед

рассветом, не больше. Он сидел на троне, в той же позе, что и неделю назад, с копьём, положенным на колени. Только теперь палец его не гладил древко — лежал на нём неподвижно, как лежит палец стрелка на спусковом крючке.

За троном раздался знакомый шорох. Каменные плиты разошлись — ласково, почти беззвучно, — и из тёмного прохода вышел Коннор.

Синяя вайда на его лице за неделю стала глубже, насыщеннее. Так бывало, когда он подновлял её перед серьёзной работой. Длинные седые волосы с рыжеватым отливом были собраны не в обычный узел, а в тугую косу, перехваченную кожаным шнурком. Это значило одно: Коннор готов в любую минуту выехать.

Он остановился в трёх шагах от возвышения и не стал кланяться. В этом доме не кланялись своим — кланялись только сначала, когда впервые приходили, и в последний раз, перед смертью. Коннор сделал и то и другое сорок лет назад и более не повторял.

— Господин.

Голос его был сух, как треск старых сучьев в костре.

— Говори, — отозвался Палач, не поднимая глаз.

Коннор сделал короткий вдох — едва уловимый, тот, каким человек собирает в голове порядок доклада.

— Сеть запущена. На третий день после вашего приказа я отправил тридцать четыре пары лазутчиков. Восемнадцать пар работают в марках, двенадцать — в графствах вдоль южных трактов, четыре — в столице. Каждая пара знает только своё имя и своего связного. Ни одна не знает, чьего ребёнка мы ищем. Никто не задал лишних вопросов. Тем, кто задал, я не позволил услышать ответ.

Он сделал паузу, давая словам осесть.

— За эти дни мои люди говорили со ста семнадцатью человеками. Бывшие слуги Кернана. Травники, что ходили к нему из деревень. Двое уцелевших дружинников, те что выжили сражаясь там. Три бандури-старухи — те, что хоронили его и тех, кого с ним. Никто из них не сказал ничего, что бы шло против вас. Кроме двоих.

Палец Коналла шевельнулся на древке. Один раз. Едва-едва, но Коннор почувствовал, что баньши заточенная в копье захотела кричать. А все знали, что когда кричит баньши, кто-то умирает.

— Имена. — Коннал был суровым владыкой, но только такой мог удержать этот септ.

— Первый — Бранн Морвин. Управляющий мельничным комбинатом в Дун Лохе. Двадцать второй год на службе у нас. Когда мой человек заговорил с ним про вашего сына, Бранн сначала всё рассказал по делу. А через час сел за руль и поехал в Карн Бре, где у дороги ждала чужая машина. В машине сидел человек, чьего лица никто не разглядел, но герб на его одежде была слишком небрежно заляпана. Под грязью — пепельное дерево герцога Эшкрофта.

Коналл медленно

поднял глаза. Серо-зелёные, в которых отражался один тонкий огонёк свечи.

— Эшкрофт, — повторил он. — Старый ясень еще на что-то надеется. Наивный.

— Старый ясень, — кивнул Коннор. — Бранн получил пятьдесят тысяч кредитов на свой счёт от человека Эшкрофта. И обещание ещё двухсот, если принесёт хоть что-то новое и важное о вашей крови.

— Что он успел сказать?

— Только то, что про сына вашего опять спрашивают. Не более. Никто из них не знает, что мы ищем дитя Кернана, но важен сам факт. Эшкрофт теперь знает, что мы ищем.

— Второй?

— Кадель ап Гриффид. Троюродный кузен по матери вашей второй жены. Сидит в Карн Бре, держит охотничью усадьбу. Когда-то вы лишили его права на десятину с южных пастбищ и он не забыл. Мой человек ничего у него не спрашивал, но Кадель сам пришёл с расспросами к одной из наших старух, а та куда лучше него знает чей мед она пьет. Хотел знать, что слышно. Через два дня в усадьбе у Каделя ужинал гость с севера. В тёмном пальто без знаков, но с серебряной булавкой-волком на лацкане. Герцог Уинтерборн прислал своего агента.

— Рождённый зимой, — пробормотал Палач. — Зачем им двоим понадобилось искать одно и то же в одну неделю?

— Этот вопрос я и сам себе задавал, господин.

Огонёк свечи качнулся.

— И что же ты надумал?

— Они знают про лист.

Коналл прикрыл глаза. На лбу его, поверх седой коротко стриженой щетины, ходила еле заметная жилка.

— Кто ещё знает про лист, Коннор?

— Я. Вы. Руана. Старшие — те, кому Руана говорила на скрижалях. Никого из старших я не подозреваю — они умрут раньше, чем продадут кровь. Руана не уходила из своих покоев. Я. — Сухие глаза старого воина встретились с глазами Палача. — Я не продаю.

— Знаю, что не продаёшь.

— Значит, лист они видят сами. Своими силами. Дуб Кернана стоит на старом холме, кругом стена и круг бандури. Чужой к нему не пройдёт. Но дуб — это дуб. Дерево, господин. А деревья видны издалека тем, кто умеет смотреть, а современные методы очень тяжело заблокировать.

Палач долго молчал. Палец его снова медленно, медленно поглаживал древко. Дерево под ногтем было гладким, как кожа женщины, и тёплым от его руки, баньши которых он гладил очень хотели петь. Чтобы старик вновь выкрикнул древний клич своего рода и призвал своих женщин в бой.

— Мой давний друг, как я понимаю молчит, — произнёс он. — Третий не пришёл ни к кому из наших. Третий молчит.

Коннор кивнул.

— Все верно, но молчание герцога Сильверхэнда, как всегда красноречиво.

— Что Сильверхэнд?

— Через одного из моих людей в столице я знаю, что в банке Сильверхэндов открыт счёт на чужое имя. Имя ничего не значит, но открыт он на следующий день после того, как Руана пришла к вам. Деньги пока не идут. Счёт ждёт. Открыт он на агента, которому скоро понадобятся средства. Это всё, что я знаю про Сильверхэнда.