Беспокойство
Шрифт:
— Венке, ты сейчас пойдешь к нему и приведешь его сюда. Немедленно, сию минуту. Ты знаешь, где он находится. Знаешь! Назови мне адрес. Сейчас же.
— Кого?
— Посмотри. — Шредер, не выпуская из рук газеты, показал на снимок. Нет, этого Венке не ожидал: на фотографии он был изображен рядом с русским Мери. И заголовок: «Кто подстрекает наших граждан на беспорядки».
Ари варил похлебку в таганке и все поглядывал на Сергея. Ох, этот Ари, он, по-видимому, не поверил в версию, придуманную Сергеем. «Жулик, вор… И как это мне пришло в голову такое?» —
— Русийя?.. Москва?
Сергей чуть не уронил ложку. Ари засмеялся:
— Русийя, Русийя. — Он радовался, а Сергей не знал, что ответить. — Ти сапсем не жульик, ти сапсем хорьёший. Полицейски камнем попаль. Ха-ха-ха… Хорьёший. — Ари подвинулся ближе к Сергею. — Льенин, а? Рассказывай, рассказывай о Русийя. — И, видя, что Сергей молчит, насупился, в глазах у него потемнело. — Бежаль из Русийя! Сапсем плохой. Ти не бежаль? Скажи не…
— Нет…
— Рассказывай Русийя. — Глаза его вновь обрели прежнюю прелесть. Он ожидал.
…И опять эта мельница на бугре пластается на синем небосклоне машущей матрешкой. Зовет Сережу к себе. Один раз он все же осмелился. Тихой ранью сполз с кровати, схватил штанишки и рубашонку и был таков… Ветряк как ветряк, только очень высокий, казалось, в небо упирается. Было очень тихо, безветренно. Скрещенные лапы, обмотанные брезентом, неподвижны. Поманило к себе небольшое окошко, прилепившееся под самой крышей. Он вошел внутрь: лестница вела наверх, побежал по ней быстро — боялся, чтобы кто-нибудь не заметил и не остановил. Через квадратный проем шмыгнул на чердак. Осмотрелся вокруг: ах, вот оно какое окошко! Внизу маленькое, а тут во весь его рост.
Вдали, километрах в пяти, увидел большущий город, улицы, железную дорогу — две тонюсенькие ниточки, еще что-то удивительное, но непонятное для него. Дымили трубы заводов, и доносился гул. Может быть, он и не слышал этого гула, но вообразил его, представил по рассказам отца и прочитанным книжкам.
«Строится город Минск. Расстраивается и становится все более шумным». Это мама говорила, она не раз бывала в столице Белоруссии. Это же Минск! Минск! Ага, Анюта, я видел Минск! Хотя это был не Минск, но он кричал от радости и не услышал, как поднялся на чердак папа. Схватил его, прижал к груди и, хохоча и целуя, говорил: «Разбойник, разбойник, я же за тобой следом шел, думал, куда тебя фантазия понесет?»
Россия! Конечно, о ней знает весь мир. Но, алмэк Ари, я плохо знаю ее… Клац-клац… «Мери, плетка драть буду». Вот об этом могу рассказать. И о церквушке, и о капеллане, по-нашему, попе, и о Стенбеке с его вечным словом «аминь», и о его умении внезапно превращаться в грубого, неотесанного жандарма.
— Говорьи, русийя… Льенин. Совьэтин…
Ари разочарованно махнул рукой, поскреб в таганке и прилег на низкий топчан, покрытый истертой овечьей шкурой. Он был одет в замусоленную, рваную одежду.
— Ари, ты можешь сейчас сходить в магазин?
Ари
— Вот деньги, купи себе новую одежду: сорочку, брюки, тюбетейку и сандали. Бери.
Ари отрицательно покачал головой.
— Бери. Ведь я твой алмэк.
— Ти алмэк, моя брат?
— Да. Аллах видит.
Ари хитровато ухмыльнулся:
— Аллах?
— Бог, говорю, видит.
Ари рассмеялся, но деньги взял. Сергей еще не успел помыть посуду и убрать в помещении, как возвратился Ари. Он тут же переоделся во все новое. Пофасонил, восторженно произнося:
— Красятья! Порьядок!.. Вот твой доля, — подал он оставшиеся от покупок деньги.
— Зачем, у меня есть. Это твои.
Ари поколебался:
— Слушай, мой брат бедная, если ты позвольйт, отошлю ему.
— Посылай.
Он завернул деньги в тряпицу, спрятал за пазухой.
— Теперь Льенин рассказывай, Русийя рассказывай.
Они сели на топчан рядышком. От Ари исходило тепло, лицо его светилось, и был он весь внимание — так хотелось ему послушать рассказ о человеке, о котором он немного слышал от своего старшего брата.
— Моя старшая брат книжки может читать, — похвалился он и поторопил Сергея: — Ну, скажьи, скажьи… Льенина видел?
— Нет, Ари.
— Ти Льенина не видел?
— Он умер… давно, давно.
— Как умьер! Ти ошибаешься. — Он вскочил и прижался к двери. — Ни, ни! — В глазах его появился страх и смятение, а тонкие губы чуть подрагивали. — Нет, нет! Он жив. Моя старшая брат говорил: жив!
— Ари, успокойся, Ленин действительно живет в сердцах и делах людей… Я тебе сначала о себе расскажу, всю правду расскажу. Во время войны меня родители потеряли. Я попал к немцам, потом к американцам, в приют…
Ари слушал сначала стоя у двери, потом тихонько вернулся на свое место. Влажные глаза его стали сухими. А Сергей говорил и говорил…
— Ти Русийя хочешь? Я тебе помогу! — воскликнул Ари, когда Сергей закончил свой рассказ.
— Ари, это мне необходимо, иначе они опять меня отправят в приют. Чувствую, что-то они затеяли нехорошее…
— Америкел… у-у, шакал! Я тебе помогу.
— Как? Что ты можешь сделать?
Ари призадумался, потом вскочил и, глядя Сергею в лицо, присвистнул:
— Фтью! Моя сосед Мади служит на застава… Ти знаешь, наш оскер мало-мало спит. А Ари ходит вдоль границы. Там много, много ягод. Торговаль ягодами. Базар носиль. Попадало мне от хозяина и от моя сосед Мади, но я ходиль. Все тропы знаю. Мади их так не знает, как Ари знает…
— А если поймают?
— Поймают. Что есть поймают? Ни-и. Зорька, оскер, мало-мало спит. Не поймают.
Ари зажег керосиновую лампу. Посмотрел на свою обнову:
— Русийя. Вай-вай, Русийя! Хорьёшо.
Ари засыпал мгновенно: ляжет в постель, произнесет два-три слова, и хоть из пушки пали — не разбудишь. Сергею на этот раз не спалось: да разве он мог уснуть, когда Ари предлагает ему такой замечательный план побега! «Моя сосед Мади служит на заставе». Так ли это? Не повторится ли прежняя история — у Виктора тоже получалось просто. На словах! А вышло совсем не то…