Бесплодные земли
Шрифт:
— Но оно не прошло. — Роланд поднял руку с челюстью. — Если все мои воспоминания о Джейке — ложные… а я знаю, что так и есть… тогда почему она у меня? Я взял ее, чтоб заменить ту, другую, которую выкинул… а ту, что я выкинул, я нашел в подвале, на дорожной станции… но я-то знаю, что не спускался в подвал! И не разговаривал с демоном! Я ушел со станции один. Взял только воду и больше ничего!
— Роланд, послушай меня, — Эдди вдруг посерьезнел. — Если кость, что сейчас у тебя в руках, ты взял на станции… тогда дело другое. Но разве не может быть так, что все это было галлюцинацией: дорожная станция, мальчик и говорящий демон, — и тогда ты забрал челюсть Уолтера,
— Это не было галлюцинацией. — Роланд поднял на них глаза, светлые, словно повылинявшие голубые глаза испытанного солдата, и вдруг сделал то, чего ни Сюзанна, ни Эдди никак от него не ожидали… Эдди мог бы поклясться, что Роланд и сам до последней секунды не думал, что он это сделает.
Бросил челюсть в огонь.
Первое мгновение она просто лежала посреди костра — выбеленная реликвия, оскаленная в призрачной полу-ухмылке. Потом неожиданно вспыхнула алым — ослепительный красный свет залил поляну. Эдди с Сюзанной вскрикнули одновременно, прикрывая руками глаза, чтоб защитить их от обжигающей формы в огне.
Челюсть стала меняться. Не плавиться в пламени, а меняться. Зубы, торчавшие вкривь и вкось, как покосившиеся надгробия, стали сближаться. Мягкий изгиб верхней дуги распрямился и резко укоротился, как будто ввалившись.
Руки Эдди безвольно упали ему на колени. Затаив дыхание, он открываясь смотрел на кость, которая не была уже костью. Зубы ее прекратились в три перевернутых «V». Та, что посередине, была чуть больше, чем две по краям. И вдруг Эдди увидел, во что тщится она превратиться, кость, точно так же, как он увидел рогатку, сокрытую в древесном наросте.
Это был ключ.
«Запомни, как оно выглядит, запомни форму, — пронеслась в голове лихорадочная мысль. Ты должен запомнить. Должен».
Он отчаянно вглядывался в костер. Три «V», средняя — больше и глубже, чем две по краям. Три зубца… тот, что ближе к внешнему краю, как завиток, неглубокая впадинка перевернутой набок «S»…
А потом форма в пламени изменилась снова. Кость, которая стала подобием ключа, как бы свернулась сама в себя, распустившись сияющими лепестками, темными и бархатистыми, словно безлунная летняя полночь. На мгновение Эдди увидел розу — торжествующую алую розу… такая могла расцвести на рассвете самого первого в мире дня… образчик бездонной, неувядающей красоты, над которой не властно время. Глаза его жадно смотрели на это чудо, а сердце раскрылось ему навстречу. Как будто вся жизнь на свете и вся любовь восстали внезапно из мертвой кости — в этом пламени, что воссияло победно в своей перворожденной дерзости, утверждая: отчаяние — это мираж, смерть — это просто сон.
«Роза! — Мысли Эдди неслись, обгоняя друг друга. — Сначала — ключ, потом — роза! Откройте глаза и смотрите! Так начинается путь к Темной Башне!»
Неожиданно треск огня превратился в какой-то натужный кашель. Взметнулся сноп искр. Сюзанна вскрикнула и подалась назад, сбивая с платья оранжевые крупинки. Пламя могучим потоком рванулось к звездному небу. Эдди не шелохнулся. Он сидел, поглощенный видением, завороженный — в колыбели чуда, великолепного и ужасающего, — не замечая искр, плящущих у него на коже. И тут пламя иссякло. Все стало, как прежде.
Ни кости.
Ни ключа.
Ни розы.
— Помни, — сказал он себе. — Помни розу… и форму ключа.
Сюзанна рыдала от ужаса и потрясения, но Эдди не сразу ее успокоил: сначала, пока не забыл, поднял прутик и вывел дрожащей рукой на сырой земле рисунок.
— Ты
Прошло пятнадцать минут. Костер почти догорел: разбросанные угольки либо были растоптаны, либо погасли сами. Эдди молча сидел, обнимая жену; Сюзанна тихонько сидела рядом, прислонившись спиною к его груди. Роланд улегся на бок и, подтянув колени к груди, уныло смотрел на оранжево-красные угольки. Как понял Эдди, ни Сюзанна, ни Роланд не видели, как кость изменялась в огне. Они видели только, как она раскалилась в пламени, а Роланд еще видел, как она взорвалась (или, скорее, лопнула, провалившись в себя? Эдди казалось, что так все и было), и ничего больше. По крайней мере, так думал Эдди. Роланд, случалось, хранил непроницаемое молчание и ни с кем не делился своими соображениями, переваривая все в себе. И тогда из него нельзя было вытянуть ни слова. Эдди знал это по горькому опыту. Сначала он хотел рассказать им, что видел — или думал, что видел, — но, как следует поразмыслив, решил пока промолчать. Пока.
От самой кости вообще ничего не осталось — даже щепочки.
— Мне так велел внутренний голос, — ответил Роланд. — Голос моего отца; всех отцов. Когда этот голос звучит в тебе, не повиноваться ему… и немедленно… просто немыслимо. Так меня учили. Но — зачем, я сказать не могу… по крайней мере, сейчас. Я знаю только, что кость сказала последнее свое слово. Все это время я носил ее с собой, чтобы услышать его.
«Или увидеть, — поправил про себя Эдди. И снова: Помни. Помни про розу. И форму ключа».
— Она нас едва не спалила! — в голосе Сюзанны смешались усталость и раздражение.
Роланд покачал головой.
— Мне кажется, она была вроде тех фейерверков, которые запускают вельможи на праздненствах в честь окончания года. Горит, шипит и пугает, но не представляет опасности.
Эдди вдруг пришла одна мысль.
— Слушай, Роланд, а это твое раздвоение сознания… оно не прошло? Когда кость взорвалась или когда там?
Он был почти что уверен, что так и было: во многих фильмах, которые он смотрел, подобная грубая шоковая терапия почти всегда приводила к положительному результату. Но Роланд лишь покачал головой.
Сюзанна заерзала в объятиях Эдди.
— Ты говорил, что чего-то начал понимать.
Роланд кивнул.
— Да, наверное. Если только я не ошибаюсь… Я тревожусь за Джейка. Где бы он ни был, когда бы он ни был, я боюсь за него.
— Что ты имеешь в виду? — не врубился Эдди.
Роланд встал, дотянулся до своей скатки шкурок и принялся их расстелать, готовя себе постель.
— Не многовато ли для одной ночи волнений и разговоров? Пора спать. Утром мы вернемся по следу медведя и поглядим, нет ли там Врат, которых его поставили охранять. А по дороге я вам расскажу все, что знаю и что, как мне кажется, произошло… и теперь еще происходит…
С тем он закутался в старое одеяло и недавно выделанную оленью шкуру, улегся подальше от костра и больше не проронил ни слова.
Эдди с Сюзанной легли вдвоем. Убедившись, что стрелок спит, они занялись любовью. Роланд, однако, не спал и все слышал, а когда все закончилось, слышал и их разговор вполголоса. В основном разговор был — о нем. Он еще долго лежал без сна и смотрел в темноту даже после того, как разговор их умолк, а дыхание их сравнялось в едином ритме.
«Хорошо быть молодым, — думал он. — И любить. Даже на этом погосте, в который теперь превратился их мир, быть молодым и любить — хорошо».