Бесплодные земли
Шрифт:
— Останови операции! — попросил Джейк. — Мы и так загадаем тебе все загадки, которые знаем, да, Роланд? Мы загадаем тебе все загадки, какие захочешь! Только останови операции!
Блейн рассмеялся. Смеялся он долго. Визг электронного хохота разносился дребезжащим эхом под высокими сводами Колыбели, по всей этой мраморной пустоте, смешиваясь с размеренными и сверлящими уши завываниями сирены.
— Прекрати! — закричала Сюзанна. — Прекрати! Прекрати!
Блейн умолк. Через мгновение выключилась на полувзводе и сирена. Тишина — нарушаемая только шумом дождя снаружи — показалась им оглушительной.
Голос,
— У ВАС ОСТАЛОСЬ ДЕСЯТЬ МИНУТ, — сообщил Блейн. — СЕЙЧАС ПОСМОТРИМ, ТАК ЛИ ВЫ ИНТЕРЕСНЫ НА САМОМ ДЕЛЕ.
— Эндрю.
«Здесь нет никакого Эндрю, незнакомец, — подумал он. — Эндрю давным-давно нет. Эндрю нет больше, и меня тоже скоро не будет».
— Эндрю! — продолжал звать настойчивый голос.
Доносился он издалека — от пресса для давки яблок для сидра, в который теперь превратилась его голова.
Когда-то действительно был такой мальчик по имени Эндрю. И папа повел его в парк на западной окраине Лада — в парк, где росли яблоневые деревья и стоял обитый ржавой жестью сарай вида адского, но зато пахнущий как райский сад. В ответ на вопрос, заданный мальчиком, папа ему объяснил, что этот сарай называется домом сидра, потом погладил сына по голове, велел не пугаться и завел внутрь через завешенную одеялом дверь.
Там, внутри, были яблоки, много яблок — полные корзины яблок, — и еще там был тощий старик по прозвищу Подгузник. Его мускулы шевелились под бледной кожей, как черви. Работа его состояла в том, чтобы опрокидывать яблоки — корзину за корзиной — в зев разболтанной дребезжащей машины, что стояла по центру единственной комнаты. А из трубки, торчавшей с противоположной стороны машины, лился сладкий сидр. Рядом с трубкой стоял еще один человек (он давно уже позабыл, как его звали — того, второго) и подставлял под нее кувшины, наполняя их сидром. За ним стоял еще третий. Его обязанность заключалась в том, чтобы стучать наливальщика по голове, если тот проливал слишком много сидра.
Отец дал Эндрю стакан пенящегося напитка, и хотя за тот год, пока они жили в городе, мальчик успел перепробовать много забытых деликатесов, он не пил и не ел ничего вкуснее этого сладкого и холодного сидра. Он как будто глотнул свежесть октябрьского ветра. Но лучше всего Эндрю запомнил не вкус напитка и даже не мускулы старика Подгузника, которые извивались под кожей как черви, когда он подбрасывал яблоки в пресс — лучше всего он запомнил, как безжалостная машина давила сочные яблоки, прекращая золотисто-алые плоды в жидкость. Две дюжины роликов перемещали яблоки под вращающийся стальной барабан с проделанными в нем отверстиями. Сок раздавленных яблок стекал в нижний бак, а семена и отжатая мякоть оставались на сите вверху…
Теперь его голова стала прессом для сидра, а мозг стал яблоками. Скоро он лопнет, как лопались яблоки под барабаном, и его поглотит благословенная тьма.
— Эндрю! Подними голову и посмотри на меня!
Он не мог… но даже если б и мог, то не стал бы. Лучше просто лежать на месте и ждать, когда снизойдет темнота. Все равно он давно уже должен был умереть; разве тот чертов ублюдок не всадил ему пулю в башку?
— Она не задела мозг, лаже близко там не лежала, ты лошадиная задница. Ты еще не умираешь. У тебя просто башка
Человек на полу поднял голову, но не из-за угроз — самое страшное было то, что обладатель этого проникновенного, хрипловатого голоса, казалось, читал его мысли. Он медленно оторвал голову от пола, и все тело скрутило мучительной болью — казалось, какой-то тяжелый предмет перекатывается внутри черепной коробки, разрывая сосуды мозга… вернее, того, что от мозга осталось. С губ его сорвался протяжный стон. Правую щеку как будто все время кто-то щекотал, словно там ползали мухи, увязая в крови. Ему хотелось согнать их, но он понимал: ему нужно сейчас опираться на обе руки, чтобы не упасть.
Силуэт человека у дальней стены, рядом с дверью, ведущей в кухню, казался призрачным, нереальным. Отчасти, наверное, из-за мигания ламп, отчасти из-за того, что почему-то он видел его одним глазом (что случилось со вторым его глазом, он вспомнить не мог, да и не хотел вспоминать), но большей частью из-за того, что незнакомец действительно был нереальным и призрачным. Впечатление, во всяком случае, складывалось такое. Он походил на человека… но тот, кого звали когда-то Эндрю — Эндрю Шустрый, — решил, что перед ним все-таки не человек.
Незнакомец, стоявший у двери на кухню, был одет в короткую черную куртку, перехваченную ремнем, выцветшие хлопчатобумажные штаны и старые пыльные сапоги… в каких ходят крестьяне, егеря и… и…
— И стрелки, Эндрю? — спросил со смешком незнакомец.
Тик-Так в отчаянии уставился на силуэт в дверном проеме, пытаясь разглядеть лицо, но оно было скрыто под капюшоном. Черты незнакомца терялись в тени.
Сирена умолкла на полувзводе. Огни аварийного освещения продолжали гореть, но перестали хотя бы мигать.
— Вот так-то лучше, — произнес незнакомец своим хрипловатым проникновенным голосом. — Наконец-то мы можем спокойно послушать мысли и пообщаться.
— Кто ты? — спросил Тик-Так. Он слегка шевельнулся, и в голове у него вновь покатились стальные шары, пробивая новые дыры в мозгу. Ощущение было ужасным, но щекотание от копошащихся на правой щеке мух почему-то пугало больше.
— Я — человек многих обличий, приятель, — сказал незнакомец из тени своего капюшона, и хотя голос его был суров и серьезен, Тик-Таку послышались нотки смеха, так и рвущегося наружу. — У меня много имен. Одни меня кличут Джимми, другие — Тимми. Одни называют Пронырой, другие — Франтом. Кто называет меня Проигравшим, а кто — Победителем. Да мне, в общем-то один черт… хоть горшком назови, только в печку не ставь.
Человек — существо? — в дверях запрокинул голову, и от смеха его по спине и рукам Тик-Така побежали мурашки: не смех, а скорей волчий вой.
— Меня называли еще Чужаком или Вечным Незнакомцем, — продолжал таинственный человек, делая шаг в направлении Тик-Така. Тот, застонав, попытался отползти подальше. — Мерлином называли или Маэрлином… но мне, собственно, все равно. Да и какая разница? Я никогда им не был, хотя, в прочем, и не отрицал… Иногда меня называют Магом и Ведуном… иногда — Мудрецом… но мы с тобой, Эндрю, будем попроще. Поговорим по душам. По-человечески.