Бесконечная одержимость
Шрифт:
Я резко опускаю нож, распарывая переднюю часть его рубашки и обнажая худую, бледно-белую грудь. Он безволосый, как рыбье брюхо, вплоть до единственной полоски темных волос, проступающей на его грязных штанах.
— И в том и в другом случае, чаще всего, речь идет о цепях.
Ухмылка расплывается по моему лицу, когда я втыкаю острие ножа в живот мужчины, чуть выше пупка.
— Сейчас мы немного поговорим. Тебе не понравится многое из того, что я с тобой сделаю, но этого будет тем меньше, чем быстрее ты будешь отвечать на мои вопросы. Но я хочу, чтобы ты подумал и о другом.
— Что…
— Ну, во-первых, и это не то, что я собирался сказать, но ты можешь подумать о том, чтобы не мочиться до конца этого разговора. Мне не нравится запах, и я могу просто подумать о том, чтобы снять что-нибудь до того, как придет время. Если ты понимаешь, о чем я. — Я поднимаю бровь, и мужчина откидывается назад, дергаясь в цепях. От этого он, сам того не желая, натыкается на мой нож, и острие вонзается в кожу его рыбьего брюха, пуская густую струйку крови по животу.
Он хнычет, а я холодно смеюсь. На самом деле мне не кажется это смешным. Я уже думаю на десять шагов вперед о том, что будет дальше, потому что Лев все еще наблюдает за мной. Моя задница сейчас на кону. Именно поэтому я устраиваю такое хорошее шоу. Достойное «Оскара». Если бы я сейчас проходил прослушивание на роль крутого русского парня, который снимает ногти, я бы получил эту роль еще до того, как пройдет пять минут.
— Но я хотел сказать… — Я втыкаю кончик ножа в небольшую рану, которую я создал, открывая ее еще больше, — что ты не должен думать только о краткосрочной перспективе. Я знаю, что сейчас все это больно. И будет болеть еще какое-то время. Я не собираюсь врать тебе об этом. Но подумай и о своем конце.
— Моем конце? — Мужчина испускает еще один негромкий скулеж, и я вижу, как по его лицу начинают катиться слезы.
Это заставляет меня еще больше ненавидеть Льва за это. Всю мою семью, на самом деле. Потому что этот парень — не оперативник. Он не настолько крут или умен, чтобы слить информацию, и я бы знал это, даже если бы не был тем, кто это сделал. Этот человек — неосторожен. Он никогда не стал бы кем-то большим, чем просто информатор низшего звена, который, возможно, работает на мою семью, потому что ему нужно расплатиться с игорными долгами или заплатить за машину по завышенной цене, или рассчитаться с каким-нибудь жителем трущоб на Южной стороне.
И он умрет, мучительно, потому что мой отец слишком жаден, чтобы просто делать деньги на оружии и наркотиках. Ему пришлось вовлечь в это дело человеческую плоть — невольную. И приходится чем-то жертвовать, чтобы я мог и дальше подбрасывать гаечные ключи в эту операцию.
— Ты умрешь сегодня. — Я чувствую, как при этом категоричном заявлении мужчину пробирает дрожь, и он испускает всхлипывающий стон.
— Пожалуйста…
— Не трать дыхание. Оно тебе понадобится. И никакие мольбы не изменят ситуацию. Это даже не мое решение, честно говоря. Но то, как ты умрешь, — это точно. — Я снова поворачиваю нож в неглубокой ране, проталкивая его глубже, и мужчина вскрикивает.
— Больно…
— Больно, — соглашаюсь я. — А еще больнее, если я вскрою тебе живот до конца,
Я отступаю назад, вытаскивая нож. Ему все еще больно, но новой боли сейчас нет. Когда мы продержимся достаточно долго, отсутствие новой боли начнет казаться приятным. Как подарок. Как награда.
— Или я могу прикончить тебя пулей. Быстро, чисто. Вся боль прекратится. Сейчас, я знаю, ты все еще хочешь жить. Ты не можешь себе представить, что вместо шанса на жизнь ты будешь торговаться за свою смерть. Но мы добьемся этого. А сейчас я просто говорю тебе, чтобы ты подумал об этом.
— Подумал о… — Мужчина задумывается, глядя на меня сверху вниз. С лохматых волос, прилипших к его лицу, капает пот. Он выглядит ужасно. Испуганным. Я не могу не задаться вопросом, о ком он сейчас думает, вероятно, о том, кого он больше никогда не увидит.
А может, и нет никого.
Я знаю, если бы на его месте был я, висящий сейчас здесь, мне бы не по кому было скучать. Но, честно говоря, так даже лучше. Если бы мне было по кому скучать, это означало бы, что есть кто-то, кому я причиню боль своей смертью, а я бы этого не хотел.
А я слишком хорошо умею причинять боль людям, чтобы позволить этому случиться.
***
Тридцать минут спустя приглушенный звук выстрела смешивается со стонами умирающего. Стоны мгновенно смолкают, и тело, обмотанное цепями, тяжело нависает над брезентом. Я отпускаю руку с пистолетом и с тяжелым вздохом поворачиваю шею в одну сторону, а затем в другую.
— Приберитесь, — приказываю я команде, ожидающей на другом конце склада, и направляюсь к тому месту, где Лев ждет рядом с этим проклятым ящиком с инструментами.
На самом деле я ничем из него не пользовался. Но я вытираю плоскогубцы и кладу их внутрь, прежде чем посмотреть на своего все еще сияющего брата.
— Почему ты его убил? — Резко спрашивает он. — Он не дал тебе достаточно.
— Он дал столько, сколько собирался. — Я закрываю крышку ящика с инструментами. — Вот почему отец хочет, чтобы я выполнял эту работу, а не ты. Потому что я знаю, когда им больше нечего дать.
Лев мрачно усмехается.
— И что? Ты должен был продолжать, пока он не умрет. Может, что-то еще проскочило бы.
Именно этого я и хотел избежать. Не думаю, что этот человек, Бобби его звали, имя выскользнуло во время одной особенно пылкой мольбы, когда я снимал ноготь на ноге, знал хоть что-то о том, что я делаю, или о любой из наших операций, вообще-то. Он просто оказался не в том месте и не в то время, работал не на ту гребаную семью. Но всегда есть шанс, что он знал. Что он что-то услышал. Что какой-то федерал был достаточно глуп, чтобы предложить ему выйти на свободу за информацию. Обычно они не стали бы работать с таким слабаком, как Бобби, но иногда копы тоже бывают чертовски тупыми. Особенно городская полиция, когда они решают сунуть нос не в свое дело, надеясь найти что-то, что позволит им выйти на федералов.