Бешеная
Шрифт:
Я пожала плечами, стараясь казаться равнодушной.
— И тогда я пошла в криминальную журналистику. По сути, то же самое расследование, только без пистолета. Хотя разрешение на ношение оружия я всё равно получила. Так, на всякий случай.
Ильдар вдруг тихо рассмеялся. Его напряженные плечи немного расслабились, а в уголках глаз появились морщинки.
— И почему я не удивлен?
Он опустил глаза на свой стакан, несколько секунд молча наблюдал за тем, как перекатывается янтарный виски по стеклу, а потом снова посмотрел на меня. В его взгляде появилось что-то новое.
— И как ты там жила? В детдоме?
— Ну… — я задумчиво провела пальцем по кромке бокала. — Когда ты дочь маньяка, и об этом шепчутся по углам, тебя боятся так, как будто ты сама по ночам людей режешь. Так что, на удивление, жилось мне довольно легко. Меня не задирали, не обижали. Боялись связываться. Да, бывало, конечно, что новенькие или особо смелые кричали что-то обидное в спину, но… тут же получали в нос. Я быстро научилась бить первой.
Ильдар слушал, не перебивая.
— И никто не хотел тебя удочерить? Я видел твои детские фотки в досье. Ты была очень милой девочкой.
Я искренне рассмеялась. Громко и с изрядной долей горечи.
— А вот тут, Валиев, совсем другая история. Скажи мне, тебя никогда не бесила наша система усыновления?
Ильдар нахмурился:
— Не понимаю вопроса.
— Желающим стать приемными родителями дают выбрать себе ребенка, — я наклонилась чуть вперед, чувствуя, как внутри закипает давняя, так и не изжитая детская обида. — Пол, цвет волос, цвет глаз, возраст. И естественно, все, абсолютно все выбирают себе красивую, здоровую девочку или милого мальчика. Выбирают, как товар на витрине супермаркета! Как ты сам говоришь, я была красивым ребенком, не отрицаю. За мной выстраивалась очередь. Но…
Я сделала паузу, вспоминая те обшарпанные стены приюта и грустные, полные надежды глаза.
— Со мной в группе жили девочки, которым не слишком повезло с внешностью или генетикой. Лопоухие, с косоглазием, с какими-то дефектами. И на них эти «добрые» потенциальные родители даже не смотрели. Они проходили мимо, как мимо бракованных игрушек. Мне было так за них обидно... до слез обидно. Их и так постоянно задирали другие дети, а тут еще и эти взрослые со своими оценивающими взглядами. Никто их себе не хотел. Кому нужен «проблемный» ребенок, если можно взять идеального?
Ильдар подался вперед.
— Ты специально вела себя отвратительно на смотринах, чтобы никто тебя не забрал, я правильно понимаю?
Кивнула.
— Я хамила, огрызалась, ломала вещи прямо у них на глазах. Делала всё, чтобы эти «покупатели» скривились, назвали меня трудным подростком с испорченной генетикой и ушли.
Сглотнула, чувствуя, как дрожат пальцы, и уже не могла остановиться. Слова лились сами собой.
— Почему это вообще позволяют делать? Почему им позволяют выбирать?! Ведь когда женщина беременеет, она не сидит с каталогом! Она не выбирает, кто у нее родится. Как гены решат — так и будет! Родится лопоухий — будет любить лопоухого.
Я резко взмахнула рукой, едва не расплескав остатки вина.
— Почему же в приютах просто не сделать рандом? Вы же детей хотите воспитывать, а
Меня накрыло. По-настоящему накрыло. Вся эта глубоко запрятанная боль, детская бессильная ярость на систему, жалость к тем брошенным девчонкам, которых так никто и не назвал дочками, прорвались наружу единым потоком. Я тяжело дышала, до побеления костяшек вцепившись в ножку бокала, и изо всех сил моргала, чтобы не дать предательским слезам пролиться.
— Если хочешь поплакать — поплачь, — вдруг сказал Ильдар.
И тут меня пробивает на смех.
Это происходит так внезапно, что я даже пугаюсь сама себя. Сначала из горла вырывается сдавленный, хриплый звук, а в следующую секунду я уже хохочу, откинув голову на спинку дивана. Смех истерический, нервный, злой — он рвется из груди, заменяя собой слезы, сжигая всё то напряжение, которое я копила последние десять минут.
Ильдар отшатнулся. На его лице, впервые за весь вечер, отразилась абсолютная, искренняя растерянность. Он явно ожидал, что я сейчас уткнусь ему в плечо или тихо зашмыгаю носом, а вместо этого получил припадок джокеровского веселья.
— Ты… — выдавила сквозь смех, утирая пальцами выступившие на глазах слезы — то ли от неслучившейся истерики, то ли от хохота. — Господи, Валиев… Ты сейчас серьезно?
— Я просто предложил.
— «Поплачь», — передразнила его, снова прыснув. — Ты где этому научился? В методичке для начинающих психотерапевтов? Или в женских романах вычитал? Прямо вижу эту сцену: суровый, но ранимый миллионер предлагает сломленной жизнью героине свое крепкое плечо…
Я сделала глубокий вдох, пытаясь успокоиться. Грудь еще тяжело вздымалась, но тугой узел в солнечном сплетении исчез. Как рукой сняло.
— Извини. Просто… это так не вяжется с тобой. И со мной. Дочери маньяков не плачут, Ильдар. Мы сразу идем точить ножи.
Он смотрел на меня несколько секунд не мигая. Его растерянность медленно сменилась пониманием. Губы дрогнули, и он тоже усмехнулся — коротко, но по-настоящему тепло.
— Знаешь. Я ведь действительно впервые в жизни попытался быть милосердным. И вот моя награда — меня подняли на смех.
— Больше не пытайся. Тебе не идет, — я откинулась назад, чувствуя себя странно опустошенной, но при этом… легкой. Впервые за долгое время мне было по-настоящему легко.
— Запомню. Значит, слез не будет. Будем точить ножи.
Он взял бутылку и плеснул мне еще вина.
— Но если честно, — добавил Ильдар, протягивая мне бокал. — То, что ты делала там, в детдоме… Это было сильно. Глупо для твоего собственного будущего, безумно, но… очень сильно. Я бы так не смог.
— Поэтому ты бизнесмен, Валиев. А я — бешеная журналистка с пушкой. Каждому свое.
Глава 12
Если бы месяц назад, когда я сидела на обшарпанной кухне, заедая дешевое полусладкое тоской и планируя убийство татарского принца, мне сказали, чем всё это закончится… я бы сама вызвала себе санитаров.