Бес в ребро
Шрифт:
— Все-таки мужчины — существа с очень странной психологией…
— Наверное, — легко согласился он. — Поэтому я хочу с вами, Ирина Сергеевна, попрощаться…
— В каком смысле? — не поняла я.
— Отправляюсь на вокзал и уезжаю в Одессу…
— То есть как это? Ведь возбуждено дело! Они вам всю жизнь разломают! — Я взволновалась всерьез. Как ни была я далека от всех законоуложений, но отдавала себе отчет в том, что поступок Ларионова удостоверит его вину, и он будет считаться скрывшимся из-под следствия.
— Черт с ними! — махнул он рукой. — Совсем не разломают!
— Послушайте меня, Алексей Петрович, нельзя этого делать! Вы своим отъездом самым лучшим образом подтвердите всю их ложь! Если бы они знали о вашем решении, они бы вам сами билет принесли! Ни в коем случае этого делать нельзя! Давайте я вам вечером позвоню, и все спокойно обсудим…
— Звонить некуда, — усмехнулся Ларионов. — Меня сегодня выписали из гостиницы…
— Почему?
— У меня Бурмистров паспорт отобрал. Сказал, что пока… А без паспорта в гостинице срок пребывания не продлевают… Я поэтому на поезде решил ехать, а так бы сегодня же на самолете улетел… На поездах, слава богу, паспортов не спрашивают…
— А где же ваши вещи?
— На вокзале, в камере хранения…
— Значит, сделаем так: вы едете на вокзал за вещами и приезжаете ко мне домой, ребята уже вернутся к этому времени. Я буду чуть попозже. И предупреждаю вас: если сбежите, я буду считать вас трусишкой, нокаутированным жуликами… И впредь руки не подам, слова не скажу, видеть не пожелаю…
У Поручикова был отдельный кабинет со стеклянной таблицей «Юридический отдел Архитектурно-планировочного управления», запроходная комната, смежная с канцелярией. А сам Поручиков был внетях, ходил где-то по этажам.
А я сидела в канцелярии на стульчике для просителей и терпеливо дожидалась его появления. Девочки-секретарши и бабушки-курьерши неспешно вершили свою ответственную письменно-разносную деятельность. В журналах — разных — регистрировалась входящая и исходящая почта, заклеивали по конвертам какие-то важные бумаги со штемпелями и печатями, на специальной машинке отбивали почтовые атрибуты и снова записывали в журналы. Но пока я сидела здесь, постепенно очаровываясь красотой и внушительностью письменного делопроизводства, попал мне на глаза журнал, приковавший к себе мое внимание полностью.
Толстая, немного засаленная по краям амбарная книга, посреди которой был приклеен прозаический ярлык «Книга учета прихода-ухода сотрудников секретариата и юридического отдела АПУ». Книга лежала на приставном столике рядом со мной, и я напряженно ждала момента — открыть и полистать бы! — не вызвав естественного удивления и негодования канцелярских служителей. И от этого время ожидания Поручикова мне не казалось тягостным, я мечтала, чтобы его подольше задержали многочисленные служебные и общественные дела.
Поручиков, повинуясь моей мольбе, не шел, но и канцелярские не редели. Кому-то наверняка были позарез нужны эти письма, коли четыре женщины, хоть и неспешно, но неостановимо раскручивали эту бесконечную бумажную карусель. И я было отчаялась, что
— Девчонки! Девчонки, в буфете финскую колбасу по пять сорок дают!..
Мгновенно карусель притормозилась, и в буфет была снаряжена заготовительная экспедиция из девчонки-девушки и девчонки-бабушки. Еще одна девчонка-девушка помчалась в гардероб за сумкой, а остатняя бабушка сказала мне душевно:
— Не примет тебя сегодня Григорий Николаевич, зря сидишь, родная…
— Да я же сказала: не на прием я, мне ему от знакомых привет передать, — смело наврала я.
— Ну, как знаешь, сиди, если есть охота, — милостиво разрешила бабка и, отойдя в угол, наклонилась над электроплиткой, на которой варился в большой жестяной банке сургуч для печатей.
Не поднимаясь со стула, я протянула руку к амбарной книге и открыла наугад чуть дальше середины — 26 августа, разлинованный аккуратно список сотрудников с пометками об убытии-прибытии. Листанула еще пачечку страниц: 18 сентября, еще быстро два листа — вот оно, 22 сентября, понедельник. Быстро, быстро — вот, вот — Поручиков. «С 16 час. до 18 час. — согласовательная комиссия в облисполкоме». Порядок. Закрыла журнал, облегченно вздохнула. Руки тряслись. О волшебство недостижимого хладнокровия Штирлица!
Бабка сопела, что-то бурчала под нос, помешивая сосновой щепкой булькающее коричневое зловонящее варево.
Теперь я ждала Поручикова с особым нетерпением. Очень хотелось узнать у него, каким способом ему удается одновременно заседать в согласовательной комиссии облисполкома и участвовать в пьяной драке на улице.
И он пришел — почему-то со счетами бухгалтерскими в руках, мечтательно-задумчивый, как Орфей с цитрой. Рассеянно взглянул на меня:
— Вы ко мне?
— Да, Григорий Николаевич. Моя фамилия Полтева…
Он внимательно посмотрел на меня — не удивился, не напрягся, не испугался и не разозлился.
— Ага! Я уже слышал о вас, заходите…
Он уселся за стол, положил счеты и вытряс из картонной папочки кучу мелких денег. Очень ловко и быстро он стал сортировать их по купюрам, потом складывал в ровные пачечки и результаты пересчета записывал на бумажку. Я терпеливо следила за его кассирскими ухищрениями. Поручиков поднял голову и сказал со смешком:
— Очень доволен вашим визитом. Если бы вы не пришли ко мне, я бы вас разыскал сам. У нас ведь с вами роли в этой истории приблизительно одинаковые. — Поручиков достал из стола пачку сигарет «Ява» и протянул мне: — Курите?
В пачке лежали две сигареты. Под коричневато-желтым пробковым фильтром синенькими стройными буквами на белых палочках сигарет значилось: «Marlboro».
— Спасибо, я не курю…
— А я несколько штучек в день позволяю…
Ай-яй-яй, какой замечательный мужичок мне повстречался! Воистину человек без ненужных амбиций — в пачке «Явы» у него лежит «Мальборо»! Две штучки. В ящике стола у него наверняка есть надкусанный бутерброд с севрюгой, а в сейфе заперта початая бутылка коньяка «Двин».