Бермудский Треугольник
Шрифт:
Дятлов мгновенно сник.
— Я никуда не пойду!
— А кто заставляет нас идти в театр?
— Что? — переспросил Шурик, вновь снимая наушники.
— Я говорю, кто нам мешает распорядиться увольнительной более творчески.
— Как именно?
— Я приглашаю вас на торжества, посвящённые моему заселению в новую квартиру. А билеты в театр продадим или подарим её хозяевам. Они, хоть и алкоголики, но люди не лишённые творческих порывов!
Дятлов планом остался доволен и рекомендовал ознакомить с ним Веника. Зайдя к нему в комнату, Герман обнаружил приятеля стоящего перед зеркалом.
— Пля-а-а! Вся башка в перхоти!
— Это от переживаний, — участливо заметил его товарищ.
— Деревня ты всё же, Гематоген, не зря тебя «Живото?м» прозвали!
— Каким живото?м?
— Живот-Джавод, какая разница!.. Запомни, от переживаний бывают морщины, а перхоть — от воздержания!
Поскотину крылатая фраза понравилась. Он даже радостно заулыбался, предвкушая, как блеснёт ею в компании.
— Ты что смеёшься? Я серьёзно. В который раз замечаю, стоит мне две-три недели поспать одному, и тут же сыпется эта «штукатурка» на плечи, как снег на озимые!
— Так ты не один, ты с Аликом в комнате живёшь!
Вениамин оставил своё изображение в покое и повернулся к Поскотину. Его лицо было серьёзным.
— Ты больше так не шути! Я всяких извращенцев на дух не переношу! Ты мне про голубизну больше не намекай!
— Что так? Нормальные люди!
— Замолкни! Лучше послушай мою историю. Когда я работал в Управлении, завели мы «сигнал» на «голубых» из клуба любителей поэзии. К ним в то время как раз клеился второй секретарь английского посольства. Матёрый такой разведчик. Каждые выходные из Москвы приезжал. Для отвода глаз матрёшки в окру?ге скупал. Со всех полок смёл, уже к плюшевым мишкам стал присматриваться.
— А они-то чем ему приглянулись?!
— Не перебивай! Повадились наши поэты хаживать в старый дом, в котором то ли Мейерхольд, то ли Михоэлс жил. Подремонтировали его и давай в нём друг другу стишки читать. А дом тот — в старом районе. Тихо, никакого движения, не подступишься! Днём с трибун всё больше про Ленина, да про партию стихи читают, а к вечеру, как соберутся, — такие рифмы загибали! Вот и стал туда англичанин наведываться. По-русски через пень на колоду, однако, стоит им пару строк из Мандельштама прочесть, так он — в слёзы! Хитрющий был, бестия! А у нас в городе одних оборонных заводов — в десять раз больше, чем общественных уборных. Вот и дало нам начальство наказ — изловить шпиона и задокументировать его преступную деятельность.
— Ну, и?..
— Что, «ну, и»? Накрутили мы в том доме дырок под визиры с микрофонами. Благо дом ещё до революции построили, свёрла как в масло входили. А во флигеле, закрытом нами якобы на ремонт, устроили наблюдательный пункт. Короче, сидели там днём и ночью, как в курятнике. Вонь, окно не откроешь, вместо туалета — параша, ночью холодно, днём в трусах ходим.
— Да ладно, Веник! Что ты мыслью по древу растекаешься? Зачем мне твои шпионы? Давай про «это»!
— Не перебивай! — обиделся рассказчик. — Во-первых, не «мыслью», а «мысью». Мысью раньше белку называли.
— Продолжай, говорю, а то уйду!
— Ладно. Значит, было у нас два визира простых и один — с кинокамерой. Стоило нам технику подключить, как тут всё и началось…
— Что началось?..
— А ты будто не знаешь? Я даже об этой мерзости вспоминать не могу!
— Зачем тогда разговор завёл?
— Я же не закончил. Ты каждый раз меня перебиваешь.
— Хорошо, не буду.
— Был у нас в бригаде молодой опер. Только-только нашу школу в Горьком закончил. Такой, знаешь, весь из себя правильный. Как на дежурство заступит, так давай нам про свою невесту рассказывать. Мол, из хорошей семьи, на рояле играет, Флобером увлекается, а ещё на досуге эти, как его… полудромы сочиняет.
— Что-что сочиняет?
— Ну, полудрамы, какая разница! Помнишь, «А роза упала на лапу Азора».
— Палиндромы, тупица!
Мочалин обиженно замолчал и, подняв щётку, вновь обернулся к зеркалу.
— Да, ладно, не сердись, Вениамин Вениаминович, я же шутя…
— Хорошо, продолжу. Тебе первому об этом рассказываю. Так вот, тот парнишка, как он нам всем надоел! Пытались его водкой напоить — морду воротит! И всё одно и то же: как за ручки берёт, как цветы дарит. Мы ему напрямую — мол, что, даже за пазуху ни разу не слазил? А он — в драку!
— Веня, давай по делу! Что ты всё вокруг, да около!
— Не хочешь, не буду рассказывать!
— Хочу!
— Короче, только он это увидел, ему сразу худо стало. А мы — давай подначивать, рассказывай, сынок, что ты там видишь? Нам, мол, для отчёта надо. Бедняга в словах путается. Никак не может сообразить, в каких выражениях описать увиденную срамоту. Бежит к другому визиру, а там крупным планом волосатый зад и в нём — затычка. Тут его и вырвало. Мы орём — «в парашу, гад, в парашу!» Он метнулся, зажав руками рот, да споткнулся и снёс головой ту парашу к чертям собачьим!
Герман зашёлся смехом. Веничка, довольный произведённым впечатлением, заканчивает рассказ.
— В общем, мы — в дерьме! Даже с потолка капает. К аппаратуре не подберёшься. Так до утра и просидели во всём этом.
— А как же английский разведчик? — справляясь с весельем, спросил приятель.
— Упустили его…
— Жалко!
— Мне тоже. Его в ту ночь поэты скрутили и по очереди, понимаешь… Больше в наш город — ни ногой! Дом тот поэты спалили и подались во «Дворец пионеров». С тех пор я их всех ненавижу! Ты представь, из-за этой сволочи всю ночь в дерьме просидеть!
Веничка ещё долго кипятился, изрыгая проклятья в адрес криво ориентированных советских граждан, примеряя к ним десять «казней египетских» и дополняя собственными вариантами наказаний за мужеложство. Причём, классическое оскопление он отмёл сразу, как излишне гуманное, отдавая предпочтение старым методам, почерпнутым из ротапринтного издания «Молота ведьм». Герман, не любивший насилия, попытался направить друга в конструктивное русло.
— Веничка, ты бы на них не обижался. Они и так природою наказаны. Поверь, без них наша жизнь была бы унылой!