Берлога
Шрифт:
– Дмитрий Иванович, вы уж извините. Я, наверное, не вернусь назад. У меня внуки растут, а им бабушка нужна.
Она помолчала немного. Димон тоже молчал. От удивления он потерял дар речи.
– Я подумала, дети мне материально помогут, – продолжила Вера Ивановна. – Да и ездить мне к вам за город далеко. Я уж не вернусь, вы извините меня. И спасибо вам за все. Вы хороший человек. У вас все получится, и Бог вам в помощь!
– Димон что-то то промямлил в ответ, но когда дал отбой, его охватило бешенство.
– Кретин!
Он стоял в коридоре около окна и испытывал реальное желание убить себя об стену. Как он мог?
А Кудрявцев – он великий! Он заранее все знал. Он ведь не зря сказал: «если вы хорошо все обдумали»! Как же он теперь будет смеяться над ним!
Это в лучшем случае. А в худшем скажет, что таких дураков в Берлоге держать нельзя, и деньги им доверять подавно нельзя. Ну, как он мог на ровном месте так попасть? Что он теперь скажет?
Он приложился горячим лбом к холодному стеклу. Снегопад почти прошел. Дворнику осталось убрать совсем небольшую часть дорожки.
Какой же он счастливый этот дворник!
Вот сейчас он дочистит свою дорожку и пойдет себе домой к своей семье, к детям. И не будет мучиться от того, что есть на свете такая Вера Ивановна, и не будет ломать себе голову, что теперь с ней делать? Его-то никто не уволит, не выгонит. Он честно свою дорожку почистил, и совесть у него чиста!
Он промучился до вечера, и уже дома, дождавшись, когда придет отец, спросил:
– Пап, ну почему взрослые всегда оказываются правы?
Отец внимательно выслушал всю его историю, не перебивал. Потом сказал:
– Знаешь, если мне не изменяет память, Талейран говорил: «Бойся поступать в соответствии с первым чувством, потому что оно всегда благородное». По-моему, это твой случай.
– А он хороший был, этот Талейран? – спросил Димон, смутно представлявший кто такой был этот Талейран и чем он, вообще, занимался.
– Он был дипломат, – ответил отец. – Он защищал интересы государства и считал, что ради этой цели можно кое-чем и пренебречь. Совестью, например.
– Значит, если я поступил в соответствии с первым чувством, я поступил глупо? То, что глупо, это теперь ежу понятно, и, тогда получается, что Талейран прав?
– Ты поступил по первому чувству, то есть по голосу своей совести. Ты защищал человека, которого обидели. Это главное. Значит, ты прав.
– А Кудрявцев? – спросил Димон, – он что защищал? Он тоже прав?
– Это тоже понятно, – спокойно ответил отец, – Кудрявцев защищал интересы бизнеса. И он тоже прав. А Талейран до сих пор – символ изворотливости и двуличности. Этой своей фразой он просто подметил, что первый голос человека это голос его совести, и уже от человека зависит, поступит он по совести или против. Так что, по-своему, он тоже
– Но почему тогда я в таком идиотском положении? – горестно спросил Димон, – меня могут самого теперь выгнать в три шеи. Я же могу все потерять!
– Вот, Талейран, поэтому и не советовал, – улыбнулся отец и потрепал Димона по шее, – зато у тебя чистая совесть, Димка.
– Угу, – пробурчал Димон, – как у дворника.
– Не знаю, про какого дворника ты говоришь, но сдается мне, что в этой истории и ты прав, и Талейран прав, и Кудрявцев прав.
– А Вера Ивановна?
– А Вера Ивановна подавно права! А как же! У нее внуки!
– А так разве бывает, что все одновременно правы?
– Бывает. – Отец помолчал немного и добавил,
– А Бог вас всех рассудит.
Димон внимательно посмотрел отцу прямо в глаза:
– А Бог есть?
– Конечно, есть, – серьезно сказал отец, – если вы все четверо такие разные и при этом все одновременно правы, кто, по-твоему, тогда вас всех рассудит, если его нет?
Глава 44. На ноль делить нельзя
Понемногу приходя в сознание, Димон вспоминал последние минуты, перед тем как отрубился. Сильно болела голова. Болел не затылок, не лоб, ломило всю голову так, как никогда не бывало ни при каких болезнях.
Он стоял у подъезда и разговаривал с Лехой, Он специально вызвал Леху утром на полчаса раньше, чем придет машина. Леха ныл, просил отсрочку по долгу, потом откуда-то взялся Червонец, подошел, обрадовался, когда их увидел, вежливо поздоровался за руку с Лехой, причем поздоровался как-то по-восточному, как-то мерзко приседая, с ужимками, двумя руками. Потом протянул руки ему. Он еще удивился, что Червонец протягивает ему обе руки и улыбается при этом так отвратительно всеми своими золотыми зубами.
А потом был укол. Кажется, был укол. Надо открыть глаза, надо посмотреть.
Он открыл глаза. Вокруг было темно. Он лежал на животе на чем-то типа кафельной плитки. Руки были скованы наручниками и вытянуты вперед. Он попытался встать, и это ему удалось. Ноги были свободны. Он вдруг вспомнил про ПЛОТ. Коммуникатор был у него всегда в правом кармане, а ПЛОТ он стал носить в левом внутреннем кармане куртки. Куртка была на нем, но, нащупав карманы скованными руками, он понял, что ни телефона, ни ПЛОТа при нем нет.
– Плохо, – подумал он, – он меня усыпил, гад этот, Червонец. Вколол что-то.
Он с трудом встал, вытянул вперед обе руки и, превозмогая боль, медленно пошел вперед. Надо дойти до какой-нибудь стены, потом пойти по ней до двери, а у двери должен быть выключатель.
До стены он дойти не успел, вспыхнул яркий свет, от которого голова чуть было не лопнула пополам.
– Ха, Артурчик, ты только посмотри на этого зомби, – раздался мерзкий голос Червонца. – Серия третья – восставшие из могил.