Берлога солнца (сборник)
Шрифт:
Водка в синагоге была, был и коньяк, и красное вино. Ящики со спиртным стояли у входа. Я поднялся на второй этаж, привлекая внимание посетителей непокрытой головой. Один из заботливых посыльных протянул чёрную кипу и, извиняясь, сказал:
– Здесь так принято.
– А я думал, униформу выдадут, а не только тряпочку эту, – печально произнёс я, прикрепляя кипу к волосам заколкой.
– Выдадут, конечно, но позднее. Всё зависит от темпа сближения наших позиций по вопросам возникновения и устройства мира.
«Как ажурно сказал: сближения позиций по вопросам…
Я сидел за столиком, сервированным кошерными угощениями и спиртным, и пил всё подряд. Женщин на вечеринке не было, и мне вдруг стало мучительно жалко, что не подошёл тогда к Кауфман и не сказал патетически: «Нас вместе занесло на Обетованную землю ветром случая, так почему бы не сделать первые робкие шаги, держась за руки?» Она бы улыбнулась тонкими губами и непринуждённо кивнула головой. И тогда… тогда не пришлось бы после синагоги идти к Лёне и догоняться дешёвой водкой из холодильника.
Он наверняка ждёт на лестнице или стоит за дверью, прислушиваясь к моим шагам. Он ждёт, этот маленький человечек с ниспадающими брюками. Он пропах обидой, злобой и ненавистью. Заманили, обманули! А может, на самом деле за ним гонялись евреи, устраивали засады? Он обходил западни, путал следы, но искусные сохнутовские ловцы подкараулили его совсем недалеко от входа в родной подъезд и, не дав попрощаться с русской женой и детьми, запаковали в самолёт и привезли сюда. За мной в Москве не гонялись евреи, не вкладывали в библиотечные книги листовки сионистского содержания, не предлагали добровольно изменить место жительства, я сдался сам.
Иду домой по узким тёмным улочкам. Ни посыльных, ни одухотворённых, люди шариками закатились в лузы. За шторами – стук тарелок, урчание спускаемой в унитазах воды, хохот взрослых, плач детей. На смену им скоро придут звуки ночи, шепоты, стоны страсти. Поднимаюсь по лестнице на цыпочках, чтобы проскочить незамеченным. Он не спит, ждет, прислушиваясь к подъездным шорохам. Как назло, ключ падает на каменный пол. Резкий звук эхом прокатывается по лестничным пролётам, отражается от ступенек, заползает в дверные щели. Он уже спускается в халате нараспашку, в тапочках и подклеенной кипе. Что-то спрашивает, говорит о женщинах, шутит об интимном, я киваю головой, чтобы хоть как-то поддержать беседу. «Значит, завтра, ровно в семь! Заждались рыбки, рыбоньки, воблочки солёненькие», – он слезится похотью.
Не хочу к солёным рыбонькам, не пойду. Вот если бы Кауфман… она отвечала с достоинством, хоть и очень устала.
– Ну и ходи к этим в чулках, они тебя научат с книжкой оргазмировать. – Он выходит, демонстративно хлопая дверью.
Дни похожими булыжниками мостили дорогу, лошадь медленно просачивалась за зеркало. Я начал привыкать к маленькой обшарпанной квартирке, к виду из окон, начал привыкать и к грязным рассказам Лёни об интимных особенностях русскоязычных израильтянок. Но вдруг в привычное течение дней, дней со вкусом сока манго и грецких орешков в меду ворвалась война, первая война в Персидском заливе.
Война
– Мне известно, что на нас упадёт ракета с неконвенциональным ядом. Число жертв среди мирного еврейского населения будет исчисляться тысячами, это катастрофа, геноцид, – картавит пожилой человек с сильным акцентом черты оседлости.
Во втором пожилом еврее сказанное первым вызывает нервозную озабоченность:
– Не посмеет! Не посмеет проигнорировать резолюцию ООН XY-I–VAM-1990.
– Не смешите, дражайший, ещё как посмеет. Резолюция носит откровенно антисемитский характер, – не соглашается первый. – Вы, кстати, купили липкую ленту? Как только прозвучит сирена, нужно будет заклеить себя изнутри в жилом помещении, а под дверь положить влажную тряпку. Нас в клубе инструктировал полковник.
– А тряпку зачем?
– Она нервно-паралитические газы не пропускает. Если не положить, через пять минут после падения ракеты наступит удушье, через семь – конвульсии, а через десять остановится сердце.
– А противогаз тогда зачем, если тряпка помогает?
– Не верите – поэкспериментируйте на себе, Пастер тоже мне выискался.
Человек произносит ещё пару фамилий знаменитостей и, недовольный, удаляется…
Люди раскупали детские горшки, вёдра, сухофрукты. Они готовились переселиться в заклеенные комнаты на долгие недели, а то и месяцы. Липкая лента сначала подорожала, а потом и вовсе исчезла с прилавков. Тряпки разбирались менее живо. Очередь за противогазами шла быстро. Противогаз пах новой резиной. Его приятно было надеть на гладко выбритый подбородок. В смеси с одеколоном Давыдова резина благоухала утренним зарином.
– Как думаешь, будет кидать ракеты? – спросил Лёня, подкараулив меня у двери.
– Без сомнения. А как бы поступил ты, если бы представилась возможность «грохнуть» пару-тройку тысяч местных евреев?
– Этих – не задумываясь, – он показал рукой в направлении окна. За мутным от налипшего песка стеклом сновали посыльные в капроновых гольфах и чёрных шляпах.
– А кому ты тогда здоровые зубы вырывать будешь? – язвительно поинтересовался я. Он заискрил хрусталиками крысиных глаз, и я понял, что «попал».
– А что, им можно, а мы – стадо овец, подставляем под удары судьбы расцарапанные дешёвой бритвой скулы? – он сел на любимого осла и попёр по бездорожью. – Они потребляют созданные нами материальные ценности и при этом обливают помоями руку дающего. Антибиотики кто им подарил, Б-г? Дудки!! Не упали таблетки как маца с неба. Это мы, человеческий гений, базирующийся на материалистическом знании, спасли их от неминуемой гибели, от эпидемий. Они ходят к нашим врачам, ездят на машинах с двигателем внутреннего сгорания. Колёса транспортных средств двигает не божественное провидение, а цикл Карно!